Развод. Цена многодетного счастья (СИ) - Орлова Ира - Страница 29

— Прости, — выдавливает он, и его голос еле слышен, почти шёпот. — Прости меня за всё, Мира.

Но я уже не могу простить его. Не сейчас, возможно, уже никогда. Сердце так сильно сжалось от боли и гнева, что я едва дышу, и мне хочется только одного — чтобы он ушёл, чтобы я могла закрыть дверь, чтобы это всё закончилось прямо сейчас, хотя бы на сегодня.

— Уходи, Сергей, — говорю я тихо, но так, чтобы он понял — это окончательно. — Просто уходи. Сегодня я больше не хочу тебя видеть.

Сергей замирает на пороге, его плечи опущены, а глаза наполнены болью и каким-то отчаянием, которого я не видела раньше. Он стоит, промокший до нитки, растерянный, и впервые я ощущаю, что передо мной не самоуверенный мужчина, который привык получать всё, что хочет, а человек, потерявший что-то важное и не знающий, как это вернуть.

— Мира, мне больше некуда идти, — произносит он сдавленно и хрипло, и в его голосе звучит откровенное отчаяние. — Я порвал с Мариной. Понимаешь, я всё осознал, я понял, как ошибался… И сейчас я боюсь, что потеряю вас всех окончательно.

Я молчу, смотрю на него, чувствуя, как моё сердце разрывается между желанием поверить и страхом снова обжечься. Он так много раз уже подводил нас, так много боли причинил детям, и простить это одним признанием ошибок невозможно.

— Сергей, это был твой выбор, — говорю я тихо, чувствуя, как каждое слово причиняет боль не только ему, но и мне самой. — Ты не думал о нас, когда уходил, ты не думал о том, что испытывают дети, когда привёл Марину в их жизнь. Теперь слишком поздно говорить о том, что ты осознал что-то.

Он вздрагивает, делает шаг вперёд, протягивая ко мне руку, словно пытаясь удержать то, что уже давно ускользнуло.

— Я понимаю, Мира, я всё понимаю! Но дай мне шанс. Позволь мне вернуться, пожалуйста. Я докажу тебе, что могу быть другим, что могу быть настоящим отцом и мужем.

В этот момент в коридоре появляется Маша. Её глаза красные от слёз, лицо бледное, а руки сжаты в кулаки, словно она едва сдерживает желание броситься на отца.

— Ты вообще себя слышишь, пап? — её голос дрожит от возмущения и обиды. — Ты думаешь, можно просто прийти и сказать: «Простите, я был неправ»? Ты нам реально устроил ад, а теперь хочешь обратно, как будто всё норм?

Сергей поворачивается к ней, пытаясь что-то сказать, но Маша не даёт ему вставить и слова:

— Ты даже не понял, что натворил, да? Ты привёл эту свою Марину с её сыном, который бил Димку и говорил нам в лицо, что ты теперь его папа, а мы тебе больше не нужны! И что ты сделал? Ничего! Стоял и молчал, как будто так и надо!

Она резко переводит взгляд на меня, и в её глазах читается ярость, смешанная с болью.

— Мам, неужели ты его снова простишь? Серьёзно? После всего, что он сделал? Да мы без него уже лучше живём! Он нам вообще не нужен!

Она бросает на него взгляд, полный такого гнева и презрения, что я вижу, как Сергей физически вздрагивает. Он опускает взгляд, и я чувствую, что эти слова ранили его гораздо сильнее, чем всё, что сказала я.

— Маш… — тихо произносит он, его голос ломается. — Пожалуйста, я хочу всё исправить. Я сделаю что угодно, лишь бы вернуть вас.

Дочь качает головой, её глаза снова наполняются слезами, но она сдерживается, не позволяя себе заплакать перед ним.

— Нет, пап. Ты всё испортил сам. Ты думаешь, что можно просто вернуться, и мы такие: «Ну окей, проехали»? Нет, так не работает! Ты выбрал Марину и её сына, вот и езжай к ним!

Она резко поворачивается, уходит обратно в комнату, хлопнув дверью так громко, что содрогнулись стены. В коридоре повисает гнетущая тишина, в которой слышно только тяжёлое, неровное дыхание Сергея.

— Мира, пожалуйста, — шепчет он, и в его голосе столько боли, что на миг мне хочется его пожалеть. — Я всё осознал. Я хочу исправить. Дай мне шанс. Я… я люблю вас.

— Любил бы — не довёл бы до этого, — отрезаю я, и мой голос становится твёрже, хотя внутри всё рвётся на части. — Уходи, Сереж. Дима дома, он в безопасности, и это всё, что тебе нужно знать. Остальное… остальное уже не твоё дело.

Он смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но слова застревают у него в горле. Его плечи опускаются, он кивает — медленно, смиренно — и отступает к двери. Я вижу, как он борется с собой, как хочет остаться, но я уже не могу его впустить. Он поворачивается и уходит, а я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю вниз, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу.

Глава 22

Сергей

Выхожу из подъезда, и холодный воздух бьёт в лицо, как пощёчина. Дождь всё ещё моросит. Мелкий, противный, он пропитывает мою куртку, но мне всё равно. Внутри пустота — тяжёлая, гулкая, как будто кто-то вырвал из меня всё, что ещё держало на плаву.

Мира не стала меня слушать, захлопнула дверь, отрезала меня от моих же детей, и я понимаю её — чёрт возьми, я сам всё разрушил, своими руками, шаг за шагом. Но принять это… не могу.

Её слова звенят в голове, каждое — как удар: «Ты потерял нас», «Ты довёл Диму до этого». Мира, конечно, права, но от этого только хуже. Я разбитый, потерянный, стою под этим чёртовым дождём и не знаю, куда идти, что делать с этой болью, что разъедает меня изнутри.

Машина припаркована у подъезда, я сажусь за руль, мокрый, с трясущимися руками, и понимаю, что надо ехать. Не домой — у меня больше нет дома. К Марине. Не потому, что хочу её видеть — от одной мысли о ней меня тошнит, — а чтобы забрать свои вещи и поставить точку. Окончательную.

Я завожу двигатель, и дорога передо мной расплывается — то ли от дождя, то ли от подступающих слёз, которые я сдерживаю, не давая им вырваться. Мне не хочется к Марине, абсолютно, но выбора нет. Надо закончить это, чтобы хоть что-то в моей жизни стало ясным.

Когда я подъезжаю к её дому, ноги будто свинцом наливаются. Поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь — коротко, резко, без всякого желания затягивать. Она открывает почти сразу, и я вижу её — кроткую, грустную, с красными глазами и опущенными плечами. Марина, которая всегда была такой бойкой, теперь выглядит как тень самой себя. Она смотрит на меня, пытается улыбнуться, но улыбка выходит жалкой, вымученной.

— Серёж, ты пришёл… — начинает Марина тихо, почти шёпотом, и делает шаг ко мне. — Я… я хотела поговорить. Я ошиблась, погорячилась. Мне просто было обидно за тебя, за нас, вот я и вела себя так глупо. Прости меня, давай попробуем ещё раз…

Её слова скользят мимо меня, как этот дождь по стеклу. Я не хочу её слушать, не хочу вникать. Всё, что чувствую — это усталость и злость, которые сжигают остатки терпения. Я прохожу мимо неё, не глядя, иду в комнату, где лежат мои вещи — сумка с одеждой, пара книг, какие-то мелочи. Начинаю собирать, молча, методично, лишь бы поскорее уйти.

— Серёжа, подожди, — её голос дрожит, она идёт за мной, тянет руку, но я отстраняюсь. — Я же вижу, что тебе плохо. Давай поговорим, я всё исправлю…

— Нет, Марина, — обрываю я её, резко поворачиваясь. Мой голос звучит холодно, твёрдо, как металл. — Всё кончено. Я пришёл за вещами. Больше мне от тебя ничего не нужно.

Она замирает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу, как её лицо начинает дрожать. А потом Марина ломается — слёзы текут по её щекам, она всхлипывает, закрывает рот рукой, но это не останавливает рыдания. Я отворачиваюсь, сгребаю последние вещи в сумку, но тут она делает то, чего я не ожидал.

— Никитка! — кричит она, и её голос срывается в истерику. — Никитка, иди сюда!

Мальчишка выбегает из соседней комнаты — маленький, растрёпанный, с сонными глазами. Он видит её слёзы, видит меня с сумкой, и его лицо мгновенно кривится от испуга. Марина опускается на колени, хватает его за плечи и начинает говорить, почти выкрикивать:

— Папа нас бросает, Никитка! Он уходит, оставляет нас одних!

Мальчик смотрит на меня, его глаза наполняются слезами, и через секунду он бросается ко мне, цепляется за мои ноги, рыдая так, будто мир рухнул.