Развод. Цена многодетного счастья (СИ) - Орлова Ира - Страница 25

— Что будем делать?

Полицейский сглатывает, садится обратно, берёт телефон.

— Я… Я сейчас уточню.

Мирон кивает, достаёт телефон, делает пару движений пальцем по экрану.

— Ну, раз уж мы здесь надолго… — он говорит это так, будто мы не в полиции сидим, а в парке отдыха.

Я уже не понимаю, что происходит, но через десять минут приезжает курьер. Ресторанная еда. Маша поднимает голову, Соня облизывает губы.

— Вы… вы серьёзно?! — спрашиваю я, ошарашенно глядя на него.

— Ну, дети есть хотят. Выглядишь ты тоже как человек, который с утра ничего не ел.

— Но…

— Что "но"? В полиции нельзя есть? Или будем и дальше детей голодом морить?

Не знаю, что сказать. Его спокойствие, его забота — всё это кажется нереальным. Маша не спрашивает. Она берёт коробку, открывает, видит внутри пасту, бурчит "спасибо" и начинает есть. Я беру еду для Сони, аккуратно разламываю хлеб, даю ей кусочки. Рядом сидит Мирон, который просто ждёт, жуя что-то без особого энтузиазма.

Пока мы едим, я замечаю, как Мирон периодически поглядывает на часы и на экран своего телефона. Он что-то пишет, кому-то звонит, его голос тихий, но уверенный. Я не могу разобрать, о чём он говорит, но чувствую, что Мирон не просто сидит сложа руки. Он что-то делает, что-то решает.

— Вы… вы кому-то звоните? — осторожно спрашиваю я, когда он кладёт телефон на стол.

— Да, — коротко отвечает он. — У меня есть знакомые. Они помогут.

— Какие знакомые?

— Те, кто может помочь. Не спрашивайте, просто доверьтесь.

Я киваю, хотя внутри всё ещё полна сомнений. Но что мне остаётся? Я не могу сидеть и ждать, пока полиция "соберётся". Мирон, кажется, единственный, кто действительно что-то делает.

Проходит ещё полчаса. Маша уже закончила есть, Соня дремлет, устроившись у меня на коленях. Я глажу её по волосам, стараясь успокоить и себя, и её. Вдруг Мирон резко поднимает голову, его глаза загораются.

— Нашли.

Я не дышу. Сердце замирает, мир вокруг сужается до одной точки.

— Где он?!

— Остановка на Центральной. Твой сын сидит там, один.

Срываюсь с места, чувствуя, как ноги подкашиваются, но я должна держаться. Должна.

— Я еду!

Мирон поднимается следом, берёт куртку, его взгляд становится серьёзным.

— Я за рулём. Пошли.

Он поворачивается к полицейскому, который всё это время сидел, уткнувшись в монитор.

— Вы уже начали поиски? Или всё ещё ждёте, пока "протокол" разрешит?

Полицейский морщится, но кивает.

— Мы уже отправили патруль.

— Отлично, — говорит Мирон, но в его голосе слышится сарказм.

Мы выходим из участка, и я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Дима. Мой мальчик. Мы едем к нему. Мирон садится за руль, я — рядом, Маша и Соня сзади.

И в этот момент мне впервые кажется, что всё будет хорошо.

Глава 19

Сергей

Мой сын пропал.

Эти три слова, словно раскалённые угли, жгут мне мозг, не давая ни секунды покоя. Они крутятся в голове, как заезженная пластинка, заглушая всё остальное, сжимая сердце в холодных тисках. Я не могу дышать полной грудью, не могу собрать мысли в кучу — всё внутри будто застывает в одном бесконечном мгновении ужаса.

Не знаю, сколько раз я набираю его номер. Может, десятки, может, сотни. Каждый длинный гудок в трубке звучит как приговор, каждый раз, когда он не отвечает, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я смотрю на экран телефона, пальцы дрожат, словно у старика, а в груди нарастает паника, липкая и удушающая.

Тогда начинаю звонить Мире — раз за разом, снова и снова, пока пальцы не начинают ныть от бесконечного тыканья в экран. Но её телефон недоступен. Конечно. Именно в тот момент, когда она мне нужна больше всего. Мира всегда знает, что делать, всегда находит выход из любой затруднительной ситуации, всегда берёт всё в свои руки. Но её нет. И это убивает меня.

Если бы Мира была здесь, ничего бы не случилось. Эта мысль режет, как нож, оставляя за собой кровоточащую рану вины. Я должен был предвидеть, что эта ситуация с Мариной и ее сыном ни к чему хорошему не приведет. С чего я вообще решил, что дети уже готовы принять мои новые отношения.

Я мечусь по аквапарку, как загнанный зверь. Влажный воздух пахнет хлоркой, в ушах звенят детские крики и смех — всё это кажется каким-то издевательством, фоном для моего кошмара. Проверяю каждую кабинку, заглядываю в душевые, в туалеты, чуть ли не в мусорные баки. Я хватаю за плечи случайных людей, персонал, спасателей, срывающимся голосом спрашиваю: "Вы не видели мальчика? Чёрные плавки, короткая стрижка, худой, немного сутулый, лет двенадцати?"

Их лица мелькают передо мной, как в тумане, но ответы одинаковы, равнодушны: "Нет, не видели".

И каждый раз эти слова бьют меня под дых, оставляя всё меньше надежды.

А Марина… Она стоит у выхода, скрестив руки на груди, как будто всё происходящее её лишь раздражает. Её губы кривятся в недовольной гримасе, а в глазах читается откровенное презрение к моей панике. Она снова повторяет, закатывая глаза:

— Сереж, он просто ушёл к своей маме! Ты зря паникуешь. Это подросток, они такие, ну… импульсивные.

Я чувствую, как челюсть сводит от напряжения, зубы скрипят друг о друга. Я хочу кричать, но голос застревает в горле.

— Марина, он не ушёл бы, не предупредив, — выдавливаю я, стараясь держать себя в руках, но внутри всё кипит от ярости и страха.

— Ты его плохо знаешь, значит! — внезапно влезает Маша, её голос дрожит от гнева, а глаза мечут молнии. Она стоит чуть поодаль, сжимая кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Резко выдыхаю, пытаясь подавить этот нарастающий вулкан внутри.

— Маш, прекрати, — говорю я, но мой голос звучит слабее, чем я хочу.

— А чё ты вечно только меня затыкаешь?! — она подходит ко мне, почти вплотную, её лицо искажается от обиды и ярости, а в глазах стоят слёзы. — Она рот свой вообще закроет?! Или ты так и будешь стоять и ничего не делаешь так же, как и когда этот урод ударил его?!

Её слова попадают точно в цель. Я чувствую, как всё во мне вскипает, как кровь ударяет в голову, а сердце колотится так, будто готово разорваться. Она права. Я не защитил своего сына. Не останавил Никиту. Допустил, чтобы Дима ушёл. И теперь я стою здесь, теряя время, пока мой мальчик где-то там, один.

— Давай сначала найдём Диму, а потом всё обсудим, Маша! — я почти кричу, мой голос дрожит от напряжения.

— Надо мне было самой с Димкой свалить отсюда! — её голос срывается, она смахивает слёзы тыльной стороной ладони и отступает назад, к стене. Там она сцепляет руки в замок, опускает голову и отворачивается, её плечи вздрагивают от сдерживаемых рыданий.

Я перевожу взгляд на Никиту. Этот пацан стоит, прячась за спиной своей матери, но я вижу его лицо — самодовольное, наглое, без капли вины. Его глаза скользят по мне с какой-то дерзкой насмешкой, будто он знает, что ему всё сойдёт с рук.

— Ты… ты хоть понимаешь, что сделал? — выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит от ярости.

Никита жмёт плечами, его взгляд пустой, равнодушный.

— Это он виноват.

— Что?! — я шагаю к нему, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за шкирку.

— Ты теперь мой папа, а не его, — добавляет он, и в его голосе столько наглости, что у меня темнеет в глазах.

Маша громко всхлипывает где-то позади, а я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я не верю своим ушам. Марина же, вместо того чтобы одёрнуть его, кладёт руки ему на плечи, даже не глядя на меня, и раздражённо вздыхает:

— Сереж, давай без истерик, ладно? Это же дети.

— Ты серьёзно?! — рявкаю я, мой голос срывается от напряжения.

— Ну да! Я не понимаю, чего ты так психуешь! Он точно у Мирки, ты сейчас зря устраиваешь всю эту панику! — её тон такой холодный, такой равнодушный, что я чувствую, как внутри что-то обрывается.