Развод. Цена многодетного счастья (СИ) - Орлова Ира - Страница 23

— Я была с Соней! У нас был реабилитационный центр! Я не знала!

— Ты мать! Ты должна быть на связи!

— А ты отец! — я не узнаю свой голос, он громкий, хриплый, полон ненависти и страха. — Ты был с ним, Сережа! Какого черта ты вообще допустил, чтобы он исчез?!

— Не ори на меня!

— Я буду орать! Ты просто… ты…

— Так, ладно, хватит, — раздаётся ленивый, но раздражённый голос, и Сергей резко оборачивается.

Мирон Андреевич выключает двигатель, откидывается на спинку сиденья и смотрит на нас так, будто перед ним двое малолетних, устроивших драку в песочнице. Его серо-голубые глаза холодные, как лёд, и в них читается явная скука, смешанная с раздражением.

— Вы вообще слышите себя? — он хмурится, его голос звучит спокойно, но в нём явно слышится презрение. — Я понимаю, что у вас тут семейная драма уровня мыльной оперы, но у вас ребёнок пропал. Может, перестанете играть в "кто кого перекричит" и начнёте что-то делать?

Вены на шее Сергея вздулись, кулаки сжаты. Лицо исказилось яростью. Он готов броситься на Мирона, как зверь, защищающий свою территорию.

— Ты…

Я толкаю Сергея в грудь, останавливая. Бывший тяжело дышит, но не отступает. Его глаза горят. Он готов взорваться в любой момент.

— Ты сказал "почти два часа". Почему ты не позвонил в полицию?! — стараюсь переключить его внимание на себя.

Сергей молчит, его челюсть напряжена, он отводит взгляд. Его лицо становится бледным, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на страх. Но он не говорит ни слова.

— Сережа!

— Я… я думал, он просто ушёл ненадолго! Что он вернётся!

Закрываю глаза, чувствую, как в груди что-то ломается. Это не просто боль, скорее то, что разрывает меня изнутри. Как он мог просто надеяться, что всё обойдётся? Не сделать ничего!

— Ты серьезно. Ты… просто надеялся, что он вернётся?!

— Не начинай!

— Я восхищен твоей родительской интуицией, — лениво бросает Мирон Андреевич, глядя на Сергея так, будто тот только что доказал свою полную профнепригодность в роли отца. В его интонации явно слышится сарказм, и это только усиливает ярость Сергея.

— Ты можешь заткнуться?!

— Могу. Но не хочу. Потому что тут, очевидно, у кого-то выключены базовые инстинкты заботы. Позвонить в полицию? Нет, слишком просто. Искать ребенка сразу, а не через два часа? Зачем, подождём, вдруг он сам соизволит вернуться. Довести жену до нервного срыва? Вот это — хорошая идея! Браво, родитель года!

Сергей сжимает кулаки, и я вижу, как он кипит, но не успевает ответить — из-за его спины появляется Маша.

Глаза красные, по щекам размазаны слёзы, дыхание тяжелое, её плечи дрожат. Она выглядит так, будто только что пережила кошмар, и я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Маша — всегда такая сильная, такая уверенная — сейчас выглядит как маленькая девочка, которая потерялась в огромном мире.

— Вы задолбали! Срётесь тут опять, а мой брат пропал! И никто ничего не делает!

Она закрывает рот ладонью, всхлипывает, а моё сердце сжимается.

— Машенька…

Дочь тяжело дышит, её плечи дрожат, но в глазах больше злости, чем страха.

— Это все из-за вас, из-за всех вас!

Не дышу, жду, пока она объяснит, но сердце уже обрывается в пустоту. Кажется, будто земля уходит из-под ног, и я падаю в бездну, где нет ни света, ни надежды.

— Маш, что случилось?

— Ты правда не понимаешь? — её голос сорванный, полный отчаяния. — Папа притащил её! Притащил эту… эту…

Она срывается, вскидывает руки, не зная, как подобрать слово, чтобы выразить всю свою ненависть, а потом просто плюёт на это.

— Мариночку. Прямо к нам. Как будто это нормально. Как будто мы должны просто сидеть с ней, как одна дружная семья.

Я молчу, сжимаю пальцы в кулаки так, что ногти врезаются в ладони. Боль от этого кажется ничтожной по сравнению с тем, что происходит внутри меня.

— Он привёл её прямо в аквапарк?!

Маша разводит руками, её губы дрожат.

— Нет, мама, конечно же нет! — голос дочери сочится сарказмом. — Мы, блин, просто встретились случайно там, ага! Стоим такие, и вдруг БАЦ — Марина с её сынком! Ой, какая неожиданность!

— И что было дальше? — спрашиваю ледяным тоном.

— А дальше этот урод Никитка ударил Диму.

Слышу только стук крови в висках. Всё вокруг становится нереальным, как будто я нахожусь в каком-то кошмарном сне.

— Что?!

— Ты слышала меня, мама. Он просто взял и ударил Диму! А потом сказал… сказал, что папа теперь его, а нас он ненавидит!

Моё тело напряжено до предела, и я чувствую, как каждая мышца дрожит от напряжения. Не могу поверить в то, что слышу. Это невозможно. Это просто кошмар, который должен закончиться.

Я медленно поворачиваюсь к Сергею. Моё лицо, должно быть, искажено яростью, потому что он отводит взгляд.

— Ты видел это и ничего не сделал?!

Сергей поджимает губы. Лицо его бледное, и я вижу, как он борется с собой, чтобы не сказать лишнего. Но его молчание говорит больше, чем любые слова.

— Ну… они оба были неправы. Это просто… детские разборки.

Разумеется, детские разборки… Из-за которых мой сын ушел неизвестно куда.

Невероятным усилием воли не набрасываюсь на него прямо здесь. Внутри меня всё кричит, всё рвётся наружу, но я сжимаю зубы и держу себя в руках. Перевожу взгляд в сторону подъезда и вижу их.

Под козырьком, скучающе опершись о стену, стоит Марина. В её позе вальяжность и самодовольство, её взгляд ленивый, как у кошки. Она одета в лёгкое пальто, под которым видно дорогой свитер, её волосы уложены, а губы подкрашены яркой помадой. Она выглядит так, будто только что сошла с обложки журнала, и это вызывает во мне ещё больше ярости. Рядом, уткнувшись в телефон, топчется её сын. Тот самый, который ударил моего Димочку. Он даже не поднимает головы, полностью погружённый в экран, как будто ничего вокруг не имеет значения.

Эта Марина всё видит и понимает, но даже не пытается выглядеть обеспокоенной. Она просто скользит по мне взглядом, ухмыляется и закатывает глаза, будто говорит: "Ну и что теперь? Сделаешь из этого трагедию?"

Её ухмылка подобна пощёчине. Злость поднимается во мне, как волна, готовая снести всё на своём пути.

Горло перехватывает от эмоций. Я сжимаю зубы ещё сильнее, чтобы не закричать, не броситься на неё, не выплеснуть всю свою ярость. Но знаю, что сейчас не время для сцен, криков или выяснения отношений. Я должна найти сына. Должна быть сильной, даже если внутри всё разрывается на части.

Впиваюсь взглядом в Сергея, который отворачивается, как трус, как человек, который осознаёт, что виноват, но не готов признать это вслух. Он прекрасно знает, что натворил. Притащить свою любовницу и ее сыночка к своим детям. Для которых его уход и так был ударом.

— Мирон Андреевич, — мой голос звенит от напряжения, от подавленного гнева, от страха, который застрял в груди. — Отвезите нас в полицию, пожалуйста.

Мирон Андреевич лениво приподнимает брови, его взгляд студёный, насмешливый, но в нём нет равнодушия. Он смотрит на меня так, будто видит всё, что происходит внутри меня, и понимает, что я на грани. Но он не говорит ничего лишнего, просто кивает.

— Поехали.

Сергей рявкает:

— Ты что, серьёзно?!

Я резко оборачиваюсь, гнев бьёт в виски, срывается в слова, в каждую клетку тела.

— Да. Серьёзно. У меня сын пропал. А ты два часа сидел и надеялся, что он вернётся сам!

— Но полиция…

— Я не буду больше терять ни секунды!

Он открывает рот, но понимает, что не сможет оправдаться. Его лицо становится бледным, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на страх. Но это уже не имеет значения. Я смотрю на него, и всё во мне леденеет. Этот человек больше не отец моих детей. Он больше мне никто.

— Маша, садись в машину, — говорю я тихо, не отрывая взгляда от Сергея. Мой голос звучит спокойно, но в нём слышится сталь, которая не оставляет места для возражений.