Развод. Цена многодетного счастья (СИ) - Орлова Ира - Страница 15

— Марин, а тебе не кажется, что если я работаю и обеспечиваю нас, то можно хотя бы что-то приготовить к ужину? — оставив холодильник в покое, застываю в коридоре, прислонившись к косяку. — Свежее.

Марина резко встаёт с дивана, хлопает ладонями по коленям, как будто пытается взять себя в руки, но я уже вижу по её глазам, что внутри неё закипает раздражение.

— Ты же понимаешь, что я не твоя жена, Серёж, чтобы обслуживать тебя по первому твоему приказу? — её голос звучит мягко, но в этой мягкости скользит что-то острое, почти холодное. — Вот когда стану — тогда и сможешь предъявлять претензии.

Она улыбается, но эта улыбка больше похожа на предупреждение.

— Серьёзно? — я усмехаюсь, но внутри поднимается неприятное чувство.

Марина тут же меняется, смягчаясь, подходит ближе, обхватывает меня руками за шею, проводит пальцами по вороту рубашки, медленно расстёгивая верхнюю пуговицу.

— Ну, Серёж, не начинай, — мурлычет она, наклоняясь ближе, так, что я чувствую запах её духов. — Ты устал, я вижу. Давай, иди в душ, расслабься, а я пока закажу нам что-нибудь вкусненькое. Хочешь суши? Или шашлыки?

Она скользит ладонями по моей груди, чуть прижимается, давая понять, что на этом наш разговор должен закончиться.

— А потом… — она улыбается, смотрит на меня снизу вверх, в глазах тёплый намёк. — Потом мы закроемся в спальне, и я сделаю так, чтобы ты точно не жаловался.

Я чувствую, как её пальцы скользят по моей руке, как она уже тянет меня в сторону ванной, но что-то внутри меня ломается.

Останавливаюсь, убираю её ладони, отступаю на шаг.

— А Никита?

Марина моргает, нахмурившись.

— Что Никита?

— Что он будет есть? Чем он будет заниматься, пока мы в спальне?

Она фыркает, будто этот вопрос не имеет никакого смысла.

— Серёж, он не младенец. Он вон, мультики смотрит, сам себя займёт. Если что, я ему сок дам, или пусть ещё печенье возьмёт.

Я провожу рукой по лицу, разворачиваюсь к Никите. Пижама, экран, пустые фантики вокруг. Ребёнок даже не реагирует на наш разговор.

И меня вдруг накрывает.

Если я ему не нужен, если Марина не считает нужным думать о его ужине, то кто тогда здесь взрослый?

Смотрю на Марину. Она всё ещё улыбается, но я больше не чувствую лёгкости. Я начинаю видеть её по-настоящему.

Срываю с себя пиджак, раздражённо кидаю его на диван, прохожу к мойке в кухню и выхватываю из сетки картошку, бросаю её в раковину с таким грохотом, что Марина вздрагивает.

— Серёж, ты чего? — голос её удивлённый, но в нём слышится что-то ещё — непонимание, растерянность.

— Чищу картошку, не видно? — буркаю я, закатываю рукава рубашки и беру нож.

Я никогда не готовил дома. Ни разу. Мира всегда делала это сама — варила супы, жарила мясо, пекла запеканки, хлопотала на кухне, пока дети спорили за столом, пока Соня тянулась за ложкой, пока Дима жаловался, что хочет добавки. И никто никогда не был голодным.

А теперь я стою в чужой квартире, чистя картошку для чужого ребёнка, которого мне вдруг стало жаль.

Никита сидит в той же позе перед телевизором, не замечает ничего, не ждёт ужина, не спрашивает, почему его мама не готовит. Он просто привык.

Марина хлопает в ладоши, будто пытается разрядить обстановку.

— Ну и чего ты психуешь? — она подходит ближе, обнимает меня со спины, но я только напрягаюсь сильнее.

— А кто его накормит, если не я? — спрашиваю я, не оборачиваясь, продолжая работать ножом.

— Серёж, ну что за цирк? — она смеётся, но этот смех натянутый. — Я бы заказала и ему что-нибудь, в чём проблема?

Я вздыхаю, швыряю очищенную картошку в миску.

— Проблема в том, что ребёнок весь день сидит перед теликом, а ты считаешь, что это нормально.

Марина фыркает, отстраняется, скрещивает руки на груди.

— Ты ведёшь себя, как дед. Какие проблемы? Он ребёнок, ему нравится мультики смотреть. Когда ты стал таким занудой?

Я не отвечаю. Просто ставлю воду на плиту, нарезаю картошку.

Раньше, дома, я никогда не задумывался, сколько сил уходит на ужин, сколько мелочей держит быт на плаву. Просто приходил, садился за стол, а Мира уже ставила передо мной тарелку.

Суп. Пюре. Тушёное мясо. Запеканка. Всё всегда было готово, всегда вкусно, всегда было кому позаботиться.

Но теперь передо мной совсем другая женщина. Которая не заботится ни о себе, ни о сыне, которая не считает нужным тратить время на быт, которая ждёт от меня чего-то, но не даёт ничего взамен.

Высыпаю картошку в кипящую воду, провожу рукой по лицу. И впервые за всё это время я думаю не о Мире, не о детях, не о том, что она мне не позвонила.

Я думаю о том, что, возможно, я сделал ошибку.

Глава 13

На следующее утро еду к дому Миры, убеждая себя, что просто хочу отвезти детей в школу, что им нужен отец. Что я не хочу, чтобы всё между нами дошло до точки невозврата. Но, если быть честным, меня гложет вина. Такая проклятая и липкая, что хочется встряхнуться, сделать глубокий вдох и сказать себе, что я здесь ни при чём. Что всё сложилось так, как сложилось.

Но мысли раз за разом возвращаются к тому, что если я зайду в квартиру, а Маша даже не посмотрит в мою сторону, если Дима стиснет губы, отведёт глаза и скажет, что я им больше не нужен, если Соня почувствует разрушение привычного порядка и в её мире станет ещё меньше стабильности, то… Я психану, не выдержав.

Не хочу, чтобы они отвернулись от меня окончательно, не хочу быть для них человеком, которого проще забыть.

Я паркуюсь возле их дома, выхожу из машины, чувствую, как сердце бьётся быстрее, но едва подхожу к подъезду, как что-то внутри меня сжимается. Замираю, не веря своим глазам, потому что в дальнем углу лестничной площадки, на корточках, с ведром и тряпкой, стоит Мира.

Я не сразу понимаю, что вижу. Но похоже… Она моет подъезд. Моя, мать вашу, жена.

Женщина, которая всю жизнь сидела дома, воспитывая детей и держа дом в порядке. Та, что стирала, готовила, заботилась о быте, но никогда не работала, потому что не было в этом необходимости, ведь я всегда приносил деньги.

А теперь она стоит в резиновых перчатках, с мокрыми руками, с усталым, осунувшимся лицом, и трёт грязный пол. Мимо наверняка каждый день проходят люди, кто-то кивает в знак благодарности, но большинство даже не замечает, что перед ними стоит не просто уборщица, а мать троих детей, моя жена, мать моего сына и дочерей… Мать, которая теперь моет подъезды.

В груди что-то взрывается. Это унизительно.

Неужели на большее она не была способна? Неужели вместо того, чтобы найти нормальную работу, она выбрала… это?

Что вообще Мира делает?! Почему не позвонила мне, не сказала, что деньги кончились, не признала, что не справляется? За каким хреном, вместо того чтобы набрать мой номер, взять те деньги, которые я бы ей дал, она унижает себя вот так?

Понимание накрывает волной, сдавливает горло, и злость вспыхивает внутри. Горячая, яркая, не дающая мне сделать ни шага вперёд. Вот почему она не звонила. Потому что не ждала. Потому что решила, что справится сама.

А я ведь ждал, что она сломается. Признает, что без меня ей не выжить. Проглотит свою гордость и попросит помощи.

Но вместо этого она вот так, с шваброй в руке, вымоченной в вонючей грязной воде, стирает следы чужих ботинок с пола. И мне хочется подойти, схватить её за руку, выдернуть из этого чёртова подъезда… И сказать, что не для этого я её оставил, не для этого она была моей женой, не для этого она рожала мне детей, не для этого она столько лет держала семью на своих плечах, чтобы теперь вот так — чужие равнодушные взгляды, копейки в кармане, унижение, которое Мира, вероятно, даже не считает таковым.

Я злюсь. На неё, на её дурацкое, несгибаемое упрямство, тупую гордость и молчание. На то, что она решила справляться, хотя не должна была, и что не сказала мне ни слова, не дала шанса быть тем, кто спасает, вместо того чтобы делать вид, что я больше ничего не значу.