Развод. Цена многодетного счастья (СИ) - Орлова Ира - Страница 11

— Что теперь будет? — вдруг спрашивает Дима, его голос всё такой же тихий, но в нём больше не осталось детской веры в то, что родители всегда будут рядом, что папа всегда придёт и всё исправит.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь избавиться от кома в горле, пытаясь заставить себя говорить, заставить себя быть сильной, потому что они смотрят на меня, ждут ответа, и я не имею права сломаться, не имею права показать, как сильно мне самой страшно.

— Теперь мы будем жить дальше. Без него. Мы справимся.

Дима кивает, медленно, словно взвешивает мои слова, но я вижу, что в его глазах боль, даже если он не хочет её показывать. Он не кричит, как Маша, не выражает эмоции так ярко, он просто прячет их внутрь, и это пугает меня ещё больше, потому что я знаю, что однажды они вырвутся наружу, когда я меньше всего буду к этому готова.

— Надеюсь, я больше его не увижу, — твёрдо говорит Маша, и в её голосе столько решимости, столько гнева, что я даже не знаю, можно ли её переубедить.

Что-то мне подсказывает, что её обида не пройдёт так быстро. Она будет гореть внутри неё долго, годами, разрастаться, превращаться в боль, в ненависть, в разочарование, которое однажды, возможно, не оставит в её сердце ни капли места для прощения.

И это страшит меня больше всего.

— Маша… — начинаю я, но она тут же перебивает меня.

— Нет, мама! Всё! Он для меня умер!

Вздрагиваю, но молчу, потому что знаю: если начну сейчас говорить, то просто расплачусь. Да и она не в том состоянии, когда сможет меня услышать.

Я провожу ладонями по лицу, закрываю глаза, пытаюсь выровнять дыхание, но внутри всё сжимается от осознания того, что мне придётся не только собирать себя по кускам, но и удерживать их, наших детей, от того, чтобы их боль не превратилась в ненависть, чтобы они не сломались окончательно.

— И для меня, — уверенно кивает Дима, и его голос звучит так тихо, так пусто, что мне хочется закричать, встряхнуть его, но я не могу.

Соня вдруг дёргает меня за рукав, её маленькое личико искажено беспокойством, губы дрожат, а глаза наполнены тревогой. Мы так шумели, что разбудили ее.

— Ма-а? — её голос тонкий, настороженный.

Что-то холодное расползается внутри меня, но я не могу резко переключиться, сделать вид, что все хорошо. Не сейчас.

— Все хорошо, солнышко. Мы не ругаемся… — мой голос звучит так, будто я говорю через ватный ком в горле.

Она моргает, её пальцы стискивают мою кофту ещё крепче, взгляд становится испуганным, губы дрожат, а потом она вдруг начинает раскачиваться, тихонько постанывая, её дыхание сбивается, и я понимаю — начинается.

Приступ.

— Соня, милая, всё хорошо, всё хорошо… — я приседаю перед ней, пытаюсь обнять, но она отталкивает мои руки, и я знаю, что не нужно давить, нужно дать ей время, дать ей пространство, но внутри меня всё сжимается от бессилия.

Дима и Маша замолкают, наблюдая за тем, как Соня сжимает голову руками, качается, постанывая всё громче, её тело дрожит, напряжённость нарастает, и я знаю, что ещё немного — и она начнёт кричать, размахивать руками, стучать ногами, биться в истерике, потому что её мир рушится, её привычный порядок сломан.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза на мгновение, а потом снова смотрю на своих детей. Я совсем одна…

Соня раскачивается всё сильнее, её дыхание сбивается, руки сжимаются в кулаки, она тихо постанывает, и я знаю — ещё немного, и она закричит, и тогда её уже будет не остановить.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь. Резкий, громкий, он прорезает напряжённую тишину комнаты, и я вздрагиваю.

Дима поднимает голову, Маша хмурится, а Соня вздрагивает, замирает на секунду, но потом её раскачивания становятся ещё сильнее.

Входная дверь резко распахивается. Дети просто не закрыли ее на замок, когда пришли.

И я вижу на пороге Сергея.

Глава 10

Сергей

Стою перед дверью в нашу квартиру, и чувствую, как внутри всё сжимается от какого-то странного, липкого беспокойства. В голове шум, мысли спутаны, усталость давит на плечи, но что-то, что жгло меня изнутри всю дорогу сюда, не даёт развернуться и уйти. Я вспомнил, что сегодня должен был забрать детей из школы. Автоматически, как сработавший сигнал тревоги, который раньше никогда не звучал в моей голове так громко.

Я хотел позвонить, сказать, что не успеваю, что опять работа, что опять что-то важное, но не успел. Или, если быть честным, не захотел.

А потом поймал себя на мысли, что не видел их уже несколько дней. Даже не помню, какой у Маши сейчас новый предмет в школе или когда у Димы следующий матч. Я ведь должен был быть с ними, а не где-то ещё, должен был сидеть с ними за столом, слушать их разговоры, видеть, как Соня раскачивается в своём привычном ритме, как Дима закатывает глаза на Машины нравоучения… но я не был. Я был в другой квартире, с другой женщиной, с чужим ребёнком, которого учил кататься на велосипеде, потому что Марина смотрела на меня с восхищением, которого я давно не видел в Мирином взгляде.

И вот, наступает момент, когда дверь распахивается. Я сразу встречаю её взгляд.

Мира сидит на корточках, сжав губы, её лицо напряжено, в глазах нет ни удивления, ни облегчения — только враждебность, холодная, острая, такая, что мне на секунду хочется шагнуть назад.

В ее объятьях Соня. Она качается вперёд-назад, вперёд-назад. Её маленькие руки сжаты в кулаки, пальцы скрючены, дыхание сбивчивое.

А потом она начинает кричать. Этот звук — пронзительный, рвущий воздух, заполняющий собой всё, такой, что на мгновение закладывает уши.

Я делаю шаг вперёд, но Мира тут же подхватывает Соню на руки, прижимает её к себе, поворачивается и уходит внутрь, не бросив мне ни слова.

Застываю на пороге, как чужак в собственном доме. Слышу, как за дверью она тихо шепчет Соне, как её голос наполнен усталостью, но не злостью. Дочь задыхается от рыданий, её плач тянется нитями, тонкими, болезненными, мне хочется шагнуть за порог, взять её на руки, сказать, что всё в порядке, но мне не дают шанса.

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Димой и Машей. Они стоят в коридоре, все ещё в школьной форме, и я сразу понимаю — здесь меня точно не ждали.

В их взглядах нет тепла, нет радости, даже удивления нет. Только гнев и… что-то ещё. Разочарование.

— Ты чего сюда приперся? — колючим голосом бросает Маша, сложив руки на груди.

Я медленно провожу рукой по лицу, выдыхая.

— Как чего? Я должен был вас забрать.

— Да ну? — она усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только горечь, какая-то взрослая, пронзительная. — А я думала, ты слишком занят. Занят своей новой жизнью. Той… женщиной.

Сжимаю челюсти. Что-то внутри напрягается, вспыхивает злость, не на неё, а на сам факт того, что она сказала это так легко, так просто, без истерики, без крика, будто уже давно приняла этот факт.

— Кто тебе это сказал?

— Никто. Я сама видела.

Моргаю, не сразу понимая смысл её слов, но в груди уже поднимается тяжёлый, тянущий ком тревоги.

— Что?

— Ты вообще жёстко палишься, пап, — Маша пожимает плечами. — Мог бы хотя бы оглядываться по сторонам, когда с ней по магазинам шаришься. А то вдруг твои дети увидят, как ты новую семейку нагулял. Кстати, вы неплохо смотритесь вместе. Прям классическая идиллия.

Она говорит спокойно, даже слишком, но я слышу, как срывается её голос на последней фразе, как её руки дрожат, как сжимает она губы, словно пытается удержать всю боль внутри, не дать ей вырваться наружу, не дать мне увидеть, насколько ей плохо.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри меня что-то трескается.

— Маша…

— Не надо! — перебивает она, отступая на шаг. — Ты реально думал, что можешь просто прийти сюда и сделать вид, что ничего не изменилось? Что мы будем тебя тут радостно встречать, как в каком-то дебильном фильме?

Она смотрит на меня взглядом, в котором нет больше ни надежды, ни ожидания, только усталость и пустота, как будто всё, что она могла чувствовать ко мне, давно выгорело, оставив только тлеющие угли злости.