Добыча лорда Эндрю Грегори (СИ) - Ром Полина - Страница 64

— Этот идиот плеснул мне на платье маслом, когда принёс лампу, — кивнула на солдата кардинала, молча стоящего в проёме дверей. — Мне показалось, сэр Дилан, что он сделал это специально.

— Потерпите, миледи Сандра. Не стоит даже обращать внимания на такую мелочь. Увы, но это то, что мы не можем изменить.

Сенешаль внимательно осмотрел меня и только огорчённо вздохнул. После всего трёх ночёвок на соломенном тюфяке в этой сырости платье моё выглядело как жуткая тряпка: к общей измятости и затёртости туалета добавились два масляных пятна, расплывшихся по подолу юбки на уровне колен. Вроде бы и брызнул охранник всего парой капель, но эти капли мне нечем было зачистить, и они медленно и с удовольствием расплылись за день до огромных неряшливых ляпин.

У меня было достаточно времени, чтобы обдумать всё, что произошло, и обратить внимание на те детали, которые сами по себе говорили о многом. Допустим, кардинал искренне верил, что я отравительница. Допустим… Но зачем же ему пытаться не просто содержать меня до суда под охраной, а стараться предварительно унизить и сломать? Почему же он так сильно возражает против визита горничной с ведром горячей воды? Почему не позволяет мне получить собственную одежду, каждый раз тщательно проверяя, с чем именно спускается ко мне в подвал сэр Дилан? Что за мелочный интерес движет им? Зачем я нужна на суде ему грязной и лохматой?!

Торопливый шёпот Дилана, который рассказывал мне о спорах с его высокопреосвященством, чётко давал мне знать, что кардинал преследует при этом какие-то свои собственные цели. Бог весть, почему он так зацепился за меня и не приказал проверить служанку, принёсшую напиток. А ещё более интересно то, что Миранда исчезла из замка через час после отравления архиепископа, но ни на какие мысли это бегство кардинала не навело. Он по-прежнему утверждал, что именно я виновна в болезни его «уважаемого собрата, чья жизнь драгоценна для Матери Церкви!».

— Монсеньор архиепископ находится под пристальным наблюдением. Я лично ночую в его комнате и проверяю каждую тарелку с пищей, которую ставят перед ним.

— Ему стало лучше?

— Он очень слаб, испытывает боли в желудке и может есть только жидкую пищу, но на умирающего больше не похож. Монсеньор Ле Гранд похудел и осунулся за эти дни, но находится в сознании, а Трейси даёт ему отвары, каждый из которых лично пробует у меня на глазах.

— Что ж, может быть, всё и обойдётся… — я вздохнула.

— Монсеньор кардинал собрал в замок всех, до кого смог дотянуться. Позавчера прибыл епископ Фарренский, а вчера — святой отец Рафий в сопровождении двух дьяконов. Монсеньор настаивает на церковном суде, миледи, так что завтра с утра будьте готовы…

Утром, когда меня вели по коридору, охранник кардинала попытался толкнуть меня. И даже не для того, чтобы я шла быстрее, а для того, чтобы упала. Однако капрал Сид не только успел схватить меня за локоть и не дать упасть, но и низким басовитым голосом заявил:

— Убью на месте, и Господь оправдает меня…

— Пусть твоя госпожа пошевеливается! Сам кардинал ждёт! — нагло заявил служака, ухмыляясь.

— Послушай, боец... Похоже, ты плохо... — капрал говорил как-то так неторопливо, почти равнодушно, как будто исполнял нудную обязанность.

Предложение своё он прервал на середине, а удар его был резок и внезапен: кулак капрала врезался в живот охранника, и тот, хэкнув, схватился обеими руками за поражённое место и медленно опустился на колени. Я отскочила в сторону, опасаясь начала драки, но никакой драки не случилось. Охранник стоял на коленях, сипя и пытаясь отдышаться, а капрал Сид, возвышаясь над ним, неторопливо пояснял:

— Не смей тянуть руки к миледи, ублюдок. Ещё не было суда, и она — хозяйка этого замка, так что, дружок, прояви уважение. Господь рассудит, заслужила ли миледи подобные подозрения, но ты — не судья!

Остальной путь до трапезной я проделала спокойно, но сейчас, войдя в зал, гораздо лучше поняла, почему кардинал не позволил мне пользоваться услугами горничной и поменять одежду.

Для местных такое судилище было редкостным зрелищем, примерно как живой концерт Киркорова в какой-нибудь глухой деревне. Даже мои собственные горничные и лакеи выглядели так, будто пришли на праздник, что уж говорить про прибывших дворян! Миледи Блаунт просто блистала туалетом из золотой парчи и украшениями, которые уместно было бы носить на балу. На скамьях для благородных больше сидело мужчин, чем женщин, но даже эти дворяне были разодеты в шелка и бархат, а их жёны не отставали от миледи по части роскошной одежды.

А в центре пустого пространства стояла я, с грязными волосами, неделю не знавшими расчёски и сплетёнными в косу, которая сейчас больше напоминала дреду. От меня не только едко пахло затхлой сыростью тюремной камеры и потом, но и выглядела я как цыганка, укравшая чужое дорогое платье и сумевшая довести его до состояния тряпья, сидя у костра. Я смотрелась не как хозяйка замка и баронесса, а как грязная нищенка.

Трапезная изменилась: нижние столы вынесены, часть скамеек оказалась выставлена вдоль стен для самых почётных зрителей, остальные толпились возле входа. Там в основном топтались слуги и солдаты, а на скамьях вдоль стен восседали миледи Блаунт и пара десятков незнакомых мне дворян. Очевидно, история вышла за пределы замка и вызвала любопытство у соседей. По логике вещей прежняя Сандра должна была знать их имена, но я — не она.

Перед высоким столом образовалось большое свободное пространство, куда и вывели меня. За моей спиной застыли охранник кардинала и другой капрал, приставленный сэром Диланом. Это немного успокаивало.

С торца высокого стола встал служитель неприметной наружности и громко объявил имена судей. Похоже — простой писец: перед ним разложены листы бумаги и стоят стакан с перьями и бронзовая чернильница.

Высокий стол был застелен дорогой бархатной скатертью, и среди тёмно-фиолетовых и чёрных одежд мужчин ярким пятном прямо по центру выделялся алый наряд кардинала Уолтера. Он невольно притягивал взгляды всех присутствующих. Рядом с ним, в фиолетовом шёлке, — епископ Фарренский. Высокий, тощий, узкое лицо с тонкими губами и пронзительный взгляд неприятно-светлых, как будто выцветших от возраста глаз. С краю от него — дьякон в чёрной сутане.

Его объявили как «диакона Бредли». Молод и хорош собой, но кажется, что чувствует себя среди столь высоких персон не слишком уверенно.

По правую руку от кардинала — святой отец Рафий. Скучающее и недовольное лицо, возраст — чуть больше тридцати, но, похоже, главный смысл его жизни — хорошо пожрать. Святой отец не просто полноват, он жирен и одышлив, и, кажется, ему совершенно наплевать и на меня, и на всех присутствующих.

Последний судья, сидящий справа от отца Рафия, — диакон Корос. Пожилой, около пятидесяти, не меньше, и такой же равнодушный ко всему, как и святой отец.

Архиепископ Ле Гранд, побледневший, с осунувшимся желтоватым лицом, сидел с краю стола, чуть в стороне от пяти судей, всем своим видом как бы подчёркивая собственную непричастность к блюстителям закона. Его церковный писарь объявил как жертву и свидетеля преступления.

Первым заговорил монсеньор кардинал. Понятно, что в этом мире ещё не существовало достаточно обученных адвокатов, умеющих в хитросплетении слов дать ясный намёк и обратить внимание слушателей на нужную деталь. Поэтому речь его преосвященства так поразила меня. Если не знать деталей дела, то у слушателя создавалось чёткое ощущение, что я злонамеренно влила в лекарство яд — из ненависти к Святой Матери Церкви.

Глава 66

— Если вы, братия мои, — обращался кардинал не к зрителям, а к тем, кто сидел рядом с ним за судейским столом, — думаете, что я преувеличиваю, то позвольте представить вам первое доказательство. Падре Калеб! — позвал кардинал, слегка повернув голову, и с самого края скамейки для зрителей встал священник со смутно знакомым мне лицом. — Падре Калеб, выйдите на середину и ответьте суду.