Книжный бойфренд 2 (ЛП) - Джей Дана - Страница 3

Снаружи раздаются детские голоса, восторженно выкрикивающие:

— Кошелек или жизнь!

Я глубоко вдыхаю, небрежно откидываю с лица окровавленную прядь и иду через прихожую. Рядом с дверью стоит небольшая миска с конфетами, видимо, мать приготовила ее заранее. Как трогательно. Наверное, хотела показать, какой милой иногда может быть эта сука.

Резким движением я открываю дверь. Группа детей смотрит на меня снизу вверх. Яркие костюмы, взволнованные лица. Они смеются, изумляются и понятия не имеют, какой ужас только что развернулся за этой закрытой дверью.

— Ух ты! Кровь выглядит совсем как настоящая! — восхищенно присвистывает мальчик в светящейся неоновой маске. — Круто смотрится!

Я ухмыляюсь, наклоняю голову набок, и прежде чем он успевает что-либо понять, хватаю его маску и сдергиваю с лица. В тусклом свете фонарей разглядываю ее.

— Теперь она моя, — спокойно говорю я и надеваю маску. Она ложится на лицо, словно вторая кожа. Мальчик сначала замирает, потом нервно, неуверенно смеется, а его друзья хихикают. Они думают, это часть представления. Что-то забавное. Не момент, который может травмировать и оставить след на всю жизнь.

Я слегка наклоняюсь вперед, беру миску с конфетами и бросаю каждому по маленькой горстке угощений: леденец, шоколадный батончик и мини-пакетик мармеладных мишек.

— Счастливого Хэллоуина, — бормочу я и закрываю за собой дверь. Голоса детей затихают, их смех все еще разносится по улице, пока не растворяется в ночи.

Кухня напоминает поле боя: кровь тянется длинными полосами по полу, стекает с края стола. Стены испещрены следами жизни, что некогда пульсировала в моих родителях. Осколки стекла поблескивают в свете, перемешанные с кусочками мяса и кожи. Идеальный хаос. Чистое, искусное разрушение.

И все же… я не могу не находить это прекрасным. Мой взгляд падает на старое радио у холодильника. В нем застряла кассета, которую родители всегда слушали. Подойдя ближе, я протягиваю окровавленную руку и нажимаю кнопку «воспроизвести».

Тихое щелканье.

Короткое шипение.

Затем лента начинает вращаться.

И вот звучит первая песня — одна из моих любимых. Я медленно покачиваю головой в ритме музыки, на губах под маской расцветает слабая улыбка. Достаю из ящика черный мешок и расправляю его. Прибор, который я недавно заметил в кухонном шкафу, лежит на том же месте. Беру его в руки, мельком разглядываю и втыкаю шнур в розетку. Раздается негромкое жужжание.

Не знаю точно, как эта штука называется. Мать пользовалась ей, когда готовила жаркое. Электрический нож? Мясорезка? Неважно.

Сегодня у нее более достойное применение. Я медленно поднимаю прибор, ощущая легкую вибрацию лезвия, и приступаю. Аппарат воет все пронзительнее и надрывнее, пока я невозмутимо разделываю родителей на удобные фрагменты.

«I Remember You» гремит из радио, мягкий голос Слима Уитмана наполняет пропитанную кровью кухню, а я продолжаю работу. По кусочку укладываю останки в черный мусорный мешок. Двое, кто породили меня, вылепили и в конце концов сломали. Их части исчезают во мраке пластика. Скоро я отнесу их в подвал, где их ждет синий контейнер. Время от времени я подхватываю мелодию, негромко пропевая слова песни.

Классика …

Чертовски хорошая классика.

ГЛАВА 2

Розмари

Я плакала… Черт возьми. Месяцами, неделями и днями напролет. Слезы, которых не счесть и которые я не могла остановить. С того самого момента, как все между нами вышло из-под контроля. С тех пор они не оставляют меня, ни днем, ни ночью. И я скучаю по нему. Сильнее, чем когда-либо могла себе представить.

Год прошел с тех пор, как я видела Вэйла в последний раз.

Год, который изменил меня.

Я не опубликовала ни одной книги, но писала почти каждый день. Пыталась раствориться в собственных словах, сбежать от реальности. Моя аудитория чувствует, что что-то не так. Они ждут ответов. Но я не знаю, смогу ли когда-нибудь решиться дать их. Что я могу им сказать?

Да, у меня был преследователь, в которого я влюбилась. Психопат, который убил ради меня, а я стояла и просто смотрела.

Как я могу это объяснить?

Как оправдать?

Как донести до тех, кто восхищается мной, почему я — та, кто так страстно отстаивает идеи феминизма, — позволила такому мужчине, тому, кто должен был сидеть за решеткой, оставаться рядом со мной?

С того самого дня я каждый раз замираю, глядя на свой телефон. Там хранится одна статья. Заголовки о теле в гостиничном номере. Слова, навсегда въевшиеся в мою память.

И каждый раз, черт возьми, они вызывают слезы. Сожалею ли я, что пожелала ему смерти?

Черт… всем сердцем — да.

Но сожаление ничего не меняет. Оно не повернет время вспять, не подарит ни единого вдоха, ни единой жизни. Оно не снимает тяжести, давящей на грудь, и не заглушает шепота в голове, который каждую ночь будит меня и спрашивает — Почему, Розмари?

Я спрашиваю себя, пройдет ли это когда-нибудь. Это чувство, будто с каждым воспоминанием я погружаюсь все глубже в бездну, из которой нет выхода. Спрашиваю себя, смогу ли я вновь стать собой. Или же та женщина, которой я была когда-то, умерла вместе с ним.

Я откидываю голову, взгляд скользит в сторону. Там лежит мой дневник, молчаливый, незаметный, но безжалостно правдивый, как сама жизнь. В нем заключено больше от меня, чем я когда-либо кому-то рассказывала.

В тот раз, когда Вэйл пришел ко мне, дневник лежал в моем шкафу. Наверное, это объясняет, как он попал к нему в руки. Но Вэйл никогда не говорил со мной об этом. Вместо этого он сделал то, что делал всегда: решил все по-своему. И именно это привело нас сюда.

Он — мертв. И я осталась без него.

С тоской беру дневник в руки, ощущая его вес. Пальцы нежно проводят по краям. Когда Вэйл швырнул его через комнату, он уцелел. Всего пара загибов, но ни одной вырванной страницы. А слова… слова, причинившие мне столько боли, тоже остались нетронутыми. С сердцебиением, отдающимся в ушах, открываю его.

Я перечитывала эти страницы бесчисленное количество раз. И все же делаю это снова. Не для того, чтобы причинить себе боль, а чтобы увидеть, насколько я стала сильной сегодня, несмотря ни на что.

Я до сих пор отчетливо помню тот день, когда мой мир помрачнел. Мама, будучи одинокой женщиной, часто нуждалась в помощи со мной и Милой. Поскольку она и папа были в разводе, мы с сестрой обычно проводили каникулы раздельно.

Мы метались между двумя мирами нашей семьи. И папа, и бабушка с дедушкой по материнской линии хотели забрать нас на каникулы к себе. Но папа должен был работать и не мог взять обеих. А его подруга… она всегда хотела только Милу.

Мила была старшей и более общительной. С ней можно было ходить в парки развлечений, на озеро или просто по магазинам. Все то, для чего я, видимо, не годилась. Я была тихим ребенком, предпочитавшим погружаться в мир грез.

Со своим плюшевым мишкой, куклами и собственными историями. Мама всегда говорила, что я интроверт до мозга костей. Это не плохо, а всего лишь непросто. Особенно для тех, кто таким не был. Поэтому меня чаще забирали бабушка с дедушкой, и я обожала время, проведенное с ними.

Я поглощала книги, рисовала маленькие картинки на пустых страницах и уносилась мечтами в чужие миры. Однажды мама подарила мне дневник — место, где я могла запечатлеть свои мысли, свои маленькие и большие чувства. И я это делала.

Я описывала окрестности, щебетание птиц, нежное журчание ручья неподалеку от дома моих бабушки и дедушки, словно могла сохранить словами все, что было для меня важно.

Поначалу все казалось правильным. Безопасным. Но однажды что-то начало меняться. Сначала лишь тень в дверном проеме, шепот, когда гас свет. Тихое, тяжелое дыхание, будившее меня по ночам. Потом — его рука на моем одеяле, его слова о том, что я должна молчать. Что не должна его выдавать.

Я никому об этом не рассказала. Ни маме. Ни Миле. Никому. Вместо этого я изложила все в дневнике, спрятав за историями, которые никто не должен был прочитать.