Книжный бойфренд 2 (ЛП) - Джей Дана - Страница 12

— Пожалуйста… я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Я хочу, чтобы вы наконец узнали, что такое страх, — говорю я, и тут же следует удар. Без колебаний, без паузы.

Кулак врезается в боковую часть его головы, и он валится на пол, как мешок из плоти, вины и запоздалой расплаты. Никакого крика. Лишь глухой стук прошлого о каменный пол. Удар еще пульсирует в моей руке.

Он медленно заваливается на бок прямо передо мной, издавая хриплое, свистящее дыхание. Глаза полуоткрыты, застыв в узкой щели между сознанием и беспамятством. Именно там, где я и хотел его видеть.

Я медленно наклоняюсь, проверяя пульс. Слабый, но есть. Хорошо. Я не тороплюсь. Тишина растекается по кухне, как дым; слышно лишь тихое постукивание крана в раковине и его дыхание — поверхностное и дрожащее.

Я связываю его руки кабельными стяжками, затем набрасываю на голову одеяло. Теперь он просто объект. Тело. Ничтожная куча мерзости.

Я выношу его через заднюю дверь. Улица пуста. Да, сегодня удача действительно на моей стороне.

Я укладываю его в багажник, словно забытый багаж, который никто не станет искать.

Крышка захлопывается, и из темноты доносится звук. Сначала скулеж, потом хриплое клокотание. Я стучу по металлу:

— Тихо. Береги силы. Настоящий кошмар еще только начинается.

Последний взгляд, и вновь тишина. Путы сжимают его так крепко, что даже смерть не смогла бы подкрасться бесшумно. Надвинув капюшон на лицо, я занимаю место за рулем. Двигатель оживает.

Начинает накрапывать дождь, легкая морось оседает на лобовом стекле, превращая его в мутную пластину. Как будто мир раскинулся по ту сторону старого, заброшенного окна. Поездка протекает спокойно, обманчиво буднично, словно я направляюсь за покупками. Но внутри меня — абсолютная ясность и непоколебимая решимость. Ни тени сомнения, ни малейшего колебания. В голове крутится мысль, которая с каждым километром становится острее, как лезвие: хижина Розмари. Ее убежище. То место, где она находила дыхание, когда воздух вокруг становился невыносимо тяжелым.

Скоро ее страдания закончатся, и ее месть совершиться.

Я разблокирую телефон нажатием пальца и набираю на экране:

Детка, поторопись, у меня для тебя кое-что есть.

Затем нажимаю «Отправить» и улыбаюсь. Не как мужчина, который любит. А как тот, кто знает, что он только что сдвинул для нее целую вселенную.

Понимает ли она это? Возможно, нет. Пока нет. Но она почувствует.

Каждое гребаное решение.

ГЛАВА 11

Вэйл

Воспоминания

Трава у дерева примята, но не так, чтобы бросилось в глаза, а как от случайного прохожего. Я показал Розмари, что сделали мои руки. Ее лицо застыло маской, но взгляд впивался в меня, как раскаленное железо. Взгляд, который стоило бы заключить в раму, чтобы сохранить навеки.

Не разобрать, отмечен ли он страхом или свободой.

А может, и тем, и другим.

Дед мертв. Наконец-то. Но это еще не конец. Никто не должен спрашивать, где он, никто не должен его искать. Поэтому я возвращаюсь на старую фабрику.

Туда, где все началось, и где все закончится.

Тело больше не висит на дереве. Я снял его, поскольку не хочу, чтобы она видела его снова. Уж точно не в таком состоянии.

Добравшись до фабрики, я открываю багажник. В лицо ударяет тягучий сладковатый запах, но я не позволяю ему отвлечь меня. Я хватаю его, выволакиваю наружу, ощущая безжизненную тяжесть, и слышу глухой удар о землю. Если при этом ломаются кости — мне безразлично.

По частям затаскиваю его внутрь, сквозь гулкую пустоту здания, к лестнице, уходящей в подвал. Каждый шаг отзывается эхом. Там, внизу, в промозглом сыром полумраке, он и обретет свой последний приют.

Аннабель по-прежнему лежит там, неподвижная, ее тело уже тронуто тлением. Она не издает ни звука. Она не кричала, как остальные. Да и не могла, в конце концов.

Я «украсил» ее. На ее теле все еще болтаются ароматизаторы. Гротескная попытка преобразить смрад смерти в некое подобие торжественности.

Яблоко с корицей.

Сосна.

Ваниль.

И один зеленый, который я оставил из-за названия: «Frozen Breeze».

Впрочем, здесь скорее пахнет морозным разложением. На мгновение мелькает мысль: не добавить ли мишуру? Но даже у меня есть границы.

Скрестив руки на груди, я делаю шаг вперед.

— Еще не декабрь, а рождественские украшения и так чересчур переоценены, — бормочу я, в последний раз оглядывая ее.

Она стала мягкой, и в некоторых местах уже вскрылась. Кожа в отдельных участках отслаивается, плоть проминается при надавливании. Личинки распространились повсюду — крупные, жирные, белые твари, что извиваются между ее ребер и щек. Мгновнние меня подташнивает. Не из-за нее и не из-за того, что я делаю. А потому, что теперь мне еще придется заняться уборкой.

— Черт.

В этом-то и заключается подвох, когда занимаешься чем-то незаконным. Нельзя просто позвонить кому-нибудь или нанять клининговую компанию, чтобы они приехали и навели порядок. Нет… вся эта дрянь остается на тебе.

Я натягиваю перчатки, латекс плотно облегает пальцы.

Но, разумеется, нельзя обойтись без музыки. Тишина обернулась бы пустой тратой: она бы не возвысила грядущее, а лишь подавила. Поэтому я подхожу к радио и медленно поворачиваю регулятор, пока из динамиков не вырывается скрежет.

gloomy sunday — billie holiday

Я не отвожу от нее взгляда, пока музыка наполняет пространство.

— Узнаешь? — спрашиваю я, медленно обходя ее кругом.

Я прекрасно понимаю, что она не слышит меня и не может ответить. Но это неважно. Немного истории никому не повредит, даже мертвым.

— Автор этой мелодии — венгр Реже Шереш. Написал ее в тридцатых годах, в эпоху сплошного мрака. Говорят, эта песня толкала людей на самоубийство, настолько часто, что ее запретили. Газеты писали о трупах, рядом с которыми находили текст. Может быть, это просто легенда. А может, и нет. Но сама история доказывает, что в этой музыке скрыта сила.

Я приближаюсь, понижая голос:

— А потом пришла Билли Холидей. В сороковых. Ее голос сделал песню бессмертной. Она превратила песнь отчаяния в наследие, которое и по сей день, подобно яду, струится по венам.

Музыка окутывает нас, как вуаль. Я склоняюсь к ней.

— Эта песня уже многих увлекла в пропасть.

Инструменты готовы: клещи, болторез, топор. Я начинаю с нее. С Аннабель. Она лежит здесь уже слишком долго, наполовину укрытая пеленой тлена и насекомых. Ее рот лишь частично зашит, нити ослабли и разъедены разложением. Губы потрескались, потемнели и слегка приоткрылись. Ровно настолько, чтобы разглядеть пустоту, там, где исчез скорпион. Запах, вырывающийся из этой щели, впивается в дыхательные пути.

Мои пальцы вдавливаются в кожу ее руки. Та мгновенно поддается — липкая, влажная. Верхний слой отходит, словно тонкая перчатка; под ним обнажается разложившаяся ткань. Мне даже не требуется нож, поскольку плоть сама соскальзывает с костей, будто все сухожилия капитулировали. Суставы не хрустят, отделяясь с влажным рывком.

Я прикладываю топор к ее плечу. Удар проникает вглубь, но сопротивления почти нет. Слышится лишь глухое хлюпанье. Из раны сочится черная и густая жидкость, напоминающая перегоревшее масло; она тянется тягучими нитями между осколками костей и лезвием.

Когда я поворачиваю ее голову, полузашитый рот гротескно распахивается. Струя разжиженной мозговой массы вырывается из зияющей раны на виске, стекает по моей перчатке и капает на пол. Серая масса блестит — слизистая, пронизанная темными прожилками, а смрад поднимается горячим облаком.

Я просовываю руку под реберную дугу, тяну и проворачиваю. Органы превратились в рыхлые мешки. Местами они разорванны, их содержимое пачкает мои перчатки.

Один за другим я отделяю конечности. Кости негромко клацают, когда с них сползает плоть, и падают в вязкую смесь крови, гноя и трупного сока. Каждую отрезанную часть тела я укладываю в заранее приготовленные ящики. Пол под ногами уже скользкий, а останки прилипают к ботинкам, размазываясь при каждом шаге.