Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 52

— Почему вы скрывали? — спросил он. — К чему этот спектакль? Вы могли применить Искру открыто. Кемаль-паша, это племянник Султана, вам бы никто не запретил.

— Потому что мы ждали удара, — ответил я, и голос мой стал тихим и жёстким. — Если бы мы использовали Искру открыто, лечебным потоком, через руки, артефактные проводники, через любой видимый канал, саботажники активировали бы генератор помех. Или артефакт-глушилку. Искра резонирует с внешним магическим полем, и если в момент лечебного контакта подать встречный импульс нужной частоты, резонансная волна пройдёт через руки лекаря в сердце пациента. Фибрилляция. Остановка. Смерть. И лекарь, державший Искру, станет орудием убийства.

Я помолчал.

— Мы работали без открытого потока. Без артефактов. Микродозами, через физический контакт с нейтральной средой, через физраствор, который гасит резонанс. Мустафа-бей и его люди видели четырёх русских хирургов, оперирующих при свете фонариков, по старинке, руками и сталью, без грамма магии. Саботажникам было нечего глушить, и они ждали, пока мы закончим, чтобы ударить после. А мы закончили основной этап и передали ушивание Мустафе. Теперь их ход.

Керим-бей посмотрел на Гурама, на Константина, на Алексея Павловича. Взгляд его задержался на ожоге на руке Алексея Павловича, потом вернулся ко мне.

— Ваши люди, — произнёс он, и в голосе у него появилась нота, которой раньше не было. Тяжёлая и хриплая. — Ваши люди оперировали под прикрытием. Как разведчики.

— Как лекари, — поправил я. — Которые знали, что за ними наблюдают, и сделали то, что было нужно пациенту, скрыв от наблюдателей то, что наблюдатели могли использовать против этого пациента.

В мониторной повисло молчание. Серверный шкаф гудел. На экране Мустафа-бей ушивал подкожную клетчатку, и узлы ложились ровно, один за другим.

Тишину разорвал голос Константина.

— Шеф!

Я обернулся. Константин стоял вплотную к экрану, и лицо его, зеленоватое от монитора, побелело в скулах. Он показывал пальцем на экран, и палец подрагивал.

— Смотрите. Мустафа!

Два шага к монитору.

На экране Мустафа-бей отложил иглодержатель. Положил его на край лотка привычным жестом, закончившего серию швов. Потянулся правой рукой к подносу, стоявшему на инструментальном столике, чуть в стороне от основного набора.

Пальцы его обхватили шприц.

Обычный пятикубовый шприц, заполненный прозрачной жидкостью. Я видел, как жидкость колыхнулась в цилиндре, когда Мустафа-бей поднял его со столика. Шприц, который ему никто не подавал. Ассистент стоял по другую сторону стола и не видел движения. Медсестра отвернулась к раковине, промывая инструменты.

Мустафа-бей поднёс шприц к центральному катетеру в подключичной вене Кемаль-паши.

В мониторной стало очень тихо. Я слышал, как дышит Константин рядом со мной, частыми, мелкими вдохами, и как скрипит кожа на рукояти фонаря в руке Керим-бея.

— Солдаты! — рявкнул Керим-бей в коридор, и голос его ударил по стенам мониторной, как выстрел. — В операционную! Немедленно!

Глава 22

Керим-бей вылетел из мониторной раньше, чем я успел сделать вдох.

Я видел, как он пронёсся по коридору. Голос у него стал сиплым и лающим, от которого солдаты в османской армии переключаются в режим автоматического подчинения. Двое караульных, стоявших у входа в операционный блок, рванулись по коридору мимо нас, и подошвы сапог ударили по мрамору с грохотом, от которого задребезжал стеклянный шкаф с растворами у дальней стены.

Я шагнул за ними.

Гурам и Константин двинулись следом, и я слышал за спиной глубокое, контролируемое дыхание Алексея Павловича.

Тяжёлые двустворчатые двери операционной распахнулись от удара.

Первый солдат вошёл плечом вперёд. Второй отстал на полшага и занял позицию у правой створки, блокируя выход. Между толчком двери и первым касанием солдатской ладони к запястью Мустафы-бея прошло, по моим ощущениям, меньше двух секунд.

Я увидел это от порога.

Мустафа-бей стоял над операционным столом с поднятым шприцем, и кончик иглы касался резинового порта центрального катетера. Касался, но ещё не проколол. Большой палец правой руки лежал на поршне шприца, и этот палец уже начал давить, я видел побелевшую фалангу.

Солдат перехватил его запястье снизу, коротким рывком отведя руку от катетера. Мустафа-бей вскрикнул, и звук получился визгливым. Шприц остался в его пальцах, солдат зафиксировал руку, но не стал вырывать инструмент. Содержимое шприца было главной уликой.

Ассистент Мустафы, молодой хирург, стоявший по другую сторону стола, отшатнулся к стене и врезался спиной в стойку с инфузоматом. Стойка качнулась, и пакет физраствора закачался на крючке. Медсестра у раковины замерла с инструментом в руках, а капли дезраствора стекали с зажима на пол.

Я вошёл в операционную.

На операционном столе лежал Кемаль-паша. Грудная клетка ушита, поверх шва лежала стерильная повязка. Монитор витальных функций показывал синусовый ритм, шестьдесят четыре удара в минуту, давление сто десять на семьдесят. Пациент был жив и стабилен.

Керим-бей стоял в двух шагах от солдата. Он смотрел на Мустафу-бея, и лицо у Керим-бея было таким, какого я не видел за все дни совместной работы. Тёмные глаза сузились до щёлок, желваки ходили под кожей.

Мустафа-бей заговорил первым.

Он заговорил быстро, сбивчиво, по-турецки, обращаясь одновременно к Керим-бею и к солдату, державшему его запястье. Голос его дрожал, но в нём ещё оставался металл профессорского авторитета.

— Он говорит, — перевёл Гурам негромко, встав рядом со мной, — что это возмутительное нарушение протокола. Что он вводил гепарин для промывки катетера, стандартная процедура после катетеризации, чтобы предотвратить тромбообразование. Что вы, иностранные лекари, не имеете права врываться в его операционную с солдатами. Он подаст жалобу в медицинский совет и в канцелярию вали.

Мустафа-бей продолжал говорить, и с каждой фразой голос его набирал силу. Он почувствовал привычную, знакомую опору. Протокол и субординация, весь непробиваемый статус, защищавший его в этом госпитале восемь месяцев.

Ассистент у стены мелко, торопливо кивнул. Медсестра у раковины опустила глаза и тоже кивнула. Они верили своему шефу. Или делали вид.

Керим-бей повернул голову ко мне.

Вопрос стоял в его глазах открыто. Он не пытался его спрятать. «А вдруг профессор прав? Вдруг я только что совершил чудовищную ошибку, ворвавшись с солдатами в операционную к личному хирургу Османской короны?»

На кону стояла не только жизнь Кемаль-паши. На кону стояла карьера Керим-бея, его семья и, возможно, его голова.

Я подошёл к солдату.

Мустафа-бей замолчал на полуслове, когда увидел моё лицо. Я не знал, что именно он на нём прочитал, но профессор замолчал.

Я протянул руку и двумя пальцами, аккуратно вынул шприц из онемевших пальцев Мустафы-бея. Пальцы у профессора разжались легко, потому что солдатский захват парализовал мелкую моторику кисти, и удержать цилиндр было невозможно.

Шприц лёг мне в ладонь. Стандартный, с навинченной иглой двадцать второго калибра. Прозрачная жидкость заполняла цилиндр до отметки «4». Без маркировки и этикетки.

— Гепарин, профессор? — произнёс я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно, не дожидаясь паузы.

Мустафа-бей кивнул. Он-то понял и без перевода.

Я повернулся к Алексею Павловичу.

— Алексей Павлович, у нас в укладке был хлорид бария. Подайте, пожалуйста. Стоит на инструментальном столике, в левом ряду, маленькая ампула с синей крышкой.

Алексей Павлович кивнул и вышел. Через пятнадцать секунд он вернулся с ампулой и стерильной пипеткой. Подал мне молча.

Я положил шприц на металлический лоток, стоявший на краю инструментального столика. Надавил на поршень и выдавил каплю жидкости на дно лотка. Прозрачная, бесцветная капля растеклась по нержавеющей стали и замерла.

Вскрыл ампулу хлорида бария. Набрал в пипетку. Поднёс к капле.