Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 47

Послышалась возня. Через несколько секунд в операционной загорелись три дополнительных источника света: два белых светодиодных луча от смартфонов и ещё один жёлтый, слабее, от второго фонаря, который принесла медсестра из коридора.

Несколько направленных лучей скрестились в грудной полости Кемаль-паши.

Я посмотрел в рану и понял, что мы убиваем его светом.

Каждый луч отбрасывал собственную тень от каждого инструмента. От крючков, от пинцета в моей левой руке, от края рассечённой грудины, от марлевых тампонов, которыми Константин промокал сочащуюся кровь. Тени множились, пересекались и наслаивались друг на друга. На стенке левого желудочка лежало месиво из пяти перекрёстных теней, и в этом месиве различить кальцинат от здоровой ткани было невозможно.

Отражения добивали то, что не добили тени. Влажный эпикард отражал каждый из пяти лучей отдельно, и от этого поверхность сердца превратилась в мерцающую кашу из бликов. Глубина пропала. Рана стала плоской картинкой, на которой я не мог отличить выпуклость от впадины, гребень кальцината от ложбинки между мышечными волокнами.

Я оперировал вслепую. Хуже, чем в полной темноте, потому что в темноте я хотя бы знал, что ничего не вижу, и мог ориентироваться на тактильные ощущения через пальцы и скальпель. А при таком свете глаза врали. Они показывали мне картинку, и она была ложной.

— Уберите! — я рявкнул так, что Керим-бей отшатнулся, и его фонарь метнул луч по потолку. — Уберите прямой свет! Весь! Вы меня слепите! Я не вижу дна раны!

Лучи дрогнули, отползли в стороны. Операционная погрузилась в полумрак, и в этом полумраке стало тише.

Я стоял над открытой грудной клеткой в полутьме. Скальпель в правой руке, пинцет в левой, две-три минуты до того, как высыхание серозных оболочек начнёт необратимо повреждать миокард. До генератора пятнадцать минут. Фонари бесполезны. Даже хуже, чем бесполезны.

Мне нужен был другой свет.

Бестеневая лампа в операционной работает по простому принципу: множество источников, расположенных по окружности, светят на рану с разных сторон одновременно, и тени от каждого источника гасятся светом от соседних. Тени исчезают. Рана освещена равномерно, и хирург видит каждый миллиметр поверхности без искажений.

У меня не было бестеневой лампы. У меня были точечные источники, фонарь и три смартфона, и каждый из них давал жёсткий, направленный луч с резкой границей между светом и тенью.

Чтобы сделать свет мягким, мне нужен был диффузор. Рассеиватель. Любой полупрозрачный материал между источником и раной, который превратит точечный луч в объёмное свечение.

Матовое стекло. Промасленная бумага. Кусок белой ткани, натянутый перед лампой. Молочный плафон. Всё, чего в этой операционной не было.

— Алексей Павлович!

Он стоял у стены, с погасшим смартфоном в руке, и лицо у него в полутьме было серым.

— Мне нужны пакеты с физраствором. Мягкие полимерные, литровые. Четыре штуки. Сколько есть в запасе? Тащите. Живо.

Алексей Павлович моргнул. На его лице прошла короткая тень непонимания, которая держалась ровно полсекунды, а потом сменилась выражением, когда человек не понимает зачем, но понимает, что прямо сейчас не время для вопросов.

Он вышел. Слышно было, как его шаги простучали по коридору, потом хлопнула дверь кладовой.

Через минуту он вернулся с четырьмя прозрачными пакетами в руках. Литровые, мягкие, из толстого полимера, заполненные стерильным физиологическим раствором. Обычный хлорид натрия, ноль девять процентов. Стандартная инфузионная упаковка, какая висит на каждой капельнице в каждой больнице мира.

— Константин, — сказал я. — Возьмите два смартфона. Прижмите каждый вспышкой вплотную к пакету с физраствором. Плотно. Чтобы луч шёл через жидкость. Фонарь тоже прижать к пакету. Четыре источника через четыре пакета. Расставьте вокруг раны, на расстоянии тридцати-сорока сантиметров, по четырём сторонам.

Константин посмотрел на меня, потом на пакеты.

— Рассеиватель, — проговорил он тихо, и я увидел, как у него в глазах зажглось понимание. — Жидкость рассеет луч.

— Да, — подтвердил я. — Вода преломляет свет и рассеивает его по объёму пакета. Точечный источник превращается в площадный. Вместо резкого пучка получаем мягкое объёмное свечение, как от матового плафона. Делайте.

Константин и Алексей Павлович работали быстро, без лишних движений. Два смартфона легли вспышками к пакетам, и Константин прижал их ладонями. Фонарь Керим-бея уткнулся раструбом в третий пакет. Четвёртый достался медсестре со вторым фонарём.

Свет изменился.

Резкие белые лучи, проходя через литровые пакеты с прозрачной жидкостью, рассеивались по всему объёму раствора. Полимерные стенки пакетов работали как вторичный диффузор, добавляя матовости. Пакеты засветились изнутри, четыре мягких прямоугольных фонаря, каждый размером с ладонь, каждый излучавший ровное, рассеянное свечение без резких границ.

Тени от крючков не исчезли полностью, но стали мягкими, размытыми. Один источник отбрасывал тень, три других её заливали. Блики на мокром эпикарде притухли, потому что свет падал не пучком, а широким фронтом, и угол отражения рассеивался. Глубина вернулась. Я снова видел рельеф. Выпуклость мышечного волокна, ложбинку между ними, белый гребень кальцината, прилипшего к боковой стенке желудочка.

Это было далеко от бестеневой лампы и даллеко от любого стандарта. Но я видел рану. Видел границу между камнем и тканью. Видел огибающую артерию, пульсирующую в двух миллиметрах от края бляшки.

Я мог работать.

— Держите пакеты ровно, — сказал я. — Не двигайте. Кто устанет, скажите, подменим.

Гурам выдохнул из-за крючков:

— Илья Григорьевич, свет видно, но крови слишком много. Она стоит на дне и бликует, мне не видно дна полости.

Он был прав. Кровь, скопившаяся на дне перикардиальной полости, отражала рассеянный свет от четырёх пакетов, и от этого нижняя часть операционного поля по-прежнему мерцала. Я видел верхнюю стенку, боковую стенку, но дно полости, где кальцинат спускался к задней поверхности сердца, тонуло в кровавом зеркале.

Промокнуть не получится. Кровь сочилась из мелких сосудов постоянно, и тампоны промокали за секунды.

Убрать отсосом не получится: отсос работал от электричества, которого не было.

Я смотрел на кровь, стоявшую на дне грудной полости, и в голове у меня прокручивалась операционная техника, которую я видел один раз в жизни, в ординатуре по торакальной хирургии. Проба на герметичность лёгочной ткани. После резекции лёгкого хирург заливает грудную полость стерильным физраствором, просит анестезиолога раздуть лёгкое и смотрит: если из шва пойдут пузырьки, негерметично. Если вода остаётся прозрачной, шов держит.

Лёгкое. Вода. Живая ткань, погружённая в тёплый раствор.

Сердце, не лёгкое. Сердце не дышит, оно качает. Ему нужен венозный возврат и коронарный кровоток. Если залить перикардиальную полость тёплым физраствором, сердце продолжит биться. Оно бьётся в собственной жидкости, перикардиальном выпоте, при тампонаде, при выпотном перикардите, при любом состоянии, когда вокруг него скапливается жидкость. Сердце и вода совместимы. При одном условии: температура.

Холодный раствор вызовет спазм коронарных артерий. Фибрилляция, остановка, смерть.

Тёплый, тридцать шесть, тридцать семь градусов, не вызовет ничего. Сердце продолжит работать в прозрачной жидкости, и через эту жидкость я увижу дно раны, потому что кровь, разбавленная физраствором, перестанет быть зеркалом. Жидкость погасит блики, тот же принцип рефракции, который превратил фонарь в рассеиватель.

— Гурам, — сказал я. — Мне нужен тёплый физраствор. Строго тридцать семь градусов. Сколько есть в термошкафу?

Гурам за крючками дёрнулся.

— Зачем?

— Я залью грудную полость. До краёв.

Пауза длилась секунду. Может, две.

— Вы утопите сердце, — сказал Гурам, и голос у него треснул на последнем слоге.

— Оно не дышит, Гурам. Оно качает. Миокард получает кислород из коронарного кровотока, а не из воздуха. Если раствор тёплый, сердце будет сокращаться в жидкости точно так же, как сокращается сейчас. Кровь разбавится, блики исчезнут, я увижу дно. Проба на герметичность лёгкого, только наоборот.