Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 40

— Стерильность упаковки? — спросил я.

— Целая. Я проверил. Вакуумный индикатор в норме, разрывов нет, внутренняя поверхность сухая.

— Тогда сойдёт.

Алексей Павлович посмотрел на меня, и я увидел в его глазах вопрос, который он не стал задавать вслух. Просроченный катетер, это юридический риск, это формальное основание для обвинения в халатности, это повод для любого прокурора развернуть дело на сто восемьдесят градусов, если что-то пойдёт не так. Алексей Павлович, умевший просчитывать ходы лучше любого шахматиста, прекрасно это понимал.

— У нас нет выбора, — сказал я. — Восьмой френч убьёт ему вену. А без катетеризации у нас нет кривой давления, и без кривой Мустафа-бей не даст нам оперировать.

Алексей Павлович достал из кармана пиджака второй свёрток и положил его на лоток. Внутри лежал тонкий катетер пятого French, в мутноватой от времени, но целой стерильной упаковке.

— Взял на себя ответственность, — произнёс он. — Если кто-то спросит, скажу, что я достал его из своей дорожной укладки.

Я кивнул.

Мы двинулись по коридору к рентген-хирургической палате. Впереди Константин вёз каталку с Кемаль-пашой, Гурам шёл рядом, придерживая стойку капельницы. Керим-бей следовал за нами молча, как тень.

Рентген-хирургическая палата оказалась просторной: С-дуга (рентгеновская установка для контроля катетера в реальном времени), операционный стол, монитор витальных функций. Два прикроватных столика со стерильными укладками. На стенах, светильники в хромированных кожухах. Мрамор на полу. Всё чистое, новое.

Две медсестры стояли у дальней стены. Молодые, в накрахмаленных белых платках, с опущенными глазами. Они перебирали инструменты в лотке. Когда мы вкатили каталку, они посмотрели на нас одновременно, и в двух парах тёмных глаз я прочитал одно и то же. Они ждали, когда мы уйдём.

— Ассистировать не будут, — негромко сказал Алексей Павлович, кивнув в их сторону.

— Знаю.

Константин помогал Гураму перекладывать Кемаль-пашу на операционный стол и одновременно оглядывался по сторонам.

— Я не понимаю, — проговорил он. — Оборудование лучше, чем в Ростове. Мрамор на полу. Томограф последней модели. А персонал ведёт себя так, будто мы пришли убивать их пациента, а не лечить. Калибровали они, катетер слоновий подсунули, сёстры внезапно разучились говорить по-русски. Они хотят, чтобы он умер?

— Нет, — сказал я, вскрывая свёрток с катетером. — Они хотят, чтобы умер правильный диагноз.

Константин нахмурился.

Я натянул стерильные перчатки.

— Кемаль-паша — племянник Султана, — сказал я, подготавливая операционное поле на правой подключичной области пациента. — Мустафа-бей и весь этот госпиталь восемь месяцев писали в Стамбул, что лечат его правильно. Печёночная недостаточность. Лапароцентез. Гепатопротекторы. Каждый месяц отчёт во дворец: «состояние стабильное, прогноз осторожный, лечение продолжается». Восемь месяцев.

Гурам, проверявший монитор витальных функций, обернулся. Я видел, как его глаза сузились.

— Если мы доказываем констриктивный перикардит, — продолжил я, смазывая кожу антисептиком, — это означает, что все восемь месяцев они откачивали воду из живота и кормили его таблетками для печени, а лечить нужно было сердечную сумку. Операция, которую любой торакальный хирург делает за три часа. Они убивали его бездействием, потому что не поставили правильный диагноз. И всё, что нужно было сделать, это назначить КТ перикарда.

Я промокнул антисептик марлевой салфеткой.

— Как думаете, что Султан сделает с Мустафой-беем и его командой, когда узнает?

Константин медленно выдохнул. Гурам перестал проверять монитор.

— Они не нас боятся, — закончил я. — Они боятся правды. И будут саботировать нас до последней минуты, надеясь, что время истечёт, Мустафа-бей нас выгонит, и всё останется как было. Паша умрёт через месяц-два от «неизлечимой болезни печени», профессор разведёт руками, скажет «воля Аллаха» и сохранит свои медали.

Алексей Павлович стоял у стерильного столика и раскладывал инструменты: проводник, интродьюсер, шприцы, физраствор для промывки.

— Страх начальства сильнее врачебного долга, — произнёс он, укладывая шприц параллельно проводнику. — Везде одно и то же. В Москве, в Муроме, в Измире.

— Поэтому мы не ждём от них помощи, — сказал я. — Работаем сами. Гурам на мониторе, витальные функции и ритм. Алексей Павлович, ассистенция, подача инструментов и промывка катетера. Константин, С-дуга, контроль продвижения зонда на экране. Справимся вчетвером.

Гурам повернулся к монитору, надел манжету тонометра на левое плечо Кемаль-паши и приклеил электроды. На экране побежала зелёная кривая ЭКГ, синусовый ритм, шестьдесят ударов, ось нормальная.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят пять на шестьдесят, — ответил Гурам. — Низковато, но для его состояния терпимо. Сатурация девяносто три.

— Принято. Константин, дугу на грудную клетку. Прицел, правая подключичная вена, правое предсердие, правый желудочек.

Константин развернул С-дугу и щёлкнул педалью. На экране возникло серое рентгеновское изображение грудной клетки Кемаль-паши: рёбра, тень средостения, контур сердца. И по контуру сердца, та самая белая полоса, которую мы увидели на КТ двадцать минут назад. Отсюда, с дуги, она была тоньше, почти неразличимой на фоне рёберных хрящей, но я знал, что она есть, и теперь видел её.

Медсёстры стояли у дальней стены, скрестив руки на груди. Они смотрели на нас, и одна из них что-то тихо сказала другой по-турецки. Гурам, не поворачивая головы, ответил ей через плечо. Медсестра замолчала.

Керим-бей стоял у двери. Он наблюдал.

Я взял тонкий проводник, согнул его кончик под нужным углом и повернулся к пациенту.

Правая подключичная вена. Стандартный доступ, под ключицей, по Сельдингеру. Иглу ввести в вену, через иглу провести проводник, по проводнику установить интродьюсер, через интродьюсер завести катетер. Процедура, которую я делал сотни раз. Руки помнили каждое движение.

Я нащупал подключичную ямку. Кожа под пальцами была тонкой, и сквозь неё я чувствовал рёбра. Вена пряталась глубоко: обезвоженная, спавшаяся, и я знал, что попасть в неё с первого раза будет непросто.

— Игла, — сказал я.

Алексей Павлович подал мне иглу на широком шприце с физраствором. Я зафиксировал ориентиры, ключица, первое ребро, яремная вырезка, и ввёл иглу под углом тридцать градусов к коже, направляя её под ключицу, к грудине.

Поршень шприца я тянул на себя плавно, с постоянным отрицательным давлением. Игла шла вглубь, и физраствор в шприце оставался прозрачным, вена ещё не поймана. Миллиметр, ещё миллиметр, ещё. Я продвигал иглу, чувствуя кончиком, как он проходит через подключичную фасцию, лёгкий щелчок сопротивления, потом провал мягких тканей.

Ничего.

Я остановился, не вынимая иглы, и скорректировал угол на пять градусов медиальнее. Подтянул поршень, пусто. Вена у кахексичного пациента спадается до состояния ленты, и найти её иглой по анатомическим ориентирам, без ультразвуковой навигации, это работа на ощупь.

— Давление? — спросил я, не поднимая головы.

— Восемьдесят на пятьдесят пять, — ответил Гурам. — Упало на пять миллиметров. Сатурация та же.

Глава 17

Пациент терял давление. Физраствор не успевал восполнять объём, и каждая минута, потраченная на поиск вены, уменьшала шанс на успешную катетеризацию: при низком давлении вена спадается ещё сильнее, игла проходит сквозь неё, не встретив сопротивления, и тогда второй укол, третий, четвёртый, и гематома, и пневмоторакс, и конец.

Я вынул иглу, промокнул точку прокола и переставил палец на два сантиметра краниальнее. Новый ориентир, новая попытка. Ввёл иглу, потянул поршень.

В шприце появилась кровь.

Тёмная, венозная, вишнёвого цвета. Она вошла в прозрачный физраствор медленным завитком, и я зафиксировал иглу, перестав дышать.

— Кровь, — сказал я. — Сижу в подключичной.