Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 36

Вернее, веки у него дёрнулись и между ресницами показались полоски белка. Зрачков я не увидел, глаза закатились. Из горла вырвался тонкий звук, какого живой человек издавать не должен. Это был стридор. Сужение верхних дыхательных путей от падения тонуса мышц глотки. Мозг начал отключаться.

Я пошёл к кровати.

Побежал бы, если бы между мной и пациентом были десять метров коридора. Здесь было пять шагов, и я прошёл их быстро, но без суеты, потому что суета в палате, полной чужих людей, это паника и потерянные секунды.

Я отодвинул плечом одного из ассистентов и перекрыл зажим на дренажной трубке. Ток жидкости в таз остановился. Я сжал трубку пальцами выше зажима и убедился, что она герметична.

Потом я обернулся.

— Гурам! Алексей Павлович!

Они стояли у стены, в дальнем углу палаты, позади свиты чиновников. Я увидел их одновременно: Гурам, с саквояжем в руке, лицо собранное. Алексей Павлович рядом, бледнее обычного, с расстёгнутым воротником рубашки.

Оба поняли раньше, чем я закончил фразу.

— Ноги! — крикнул я. — Поднимите ему ноги выше головы! Гурам, левую, Алексей Павлович, правую! Выше!

Гурам рванулся сквозь свиту, не глядя, кого задевает плечом. Он добрался до изножья кровати, подхватил левую ногу Кемаль-паши обеими руками и поднял её вверх. Нога была страшно лёгкой, я видел это по тому, как легко она пошла. В ней не осталось ни мышц, ни жира, одна кость в чехле из кожи. Алексей Павлович подхватил правую с другой стороны. Вдвоём они подняли ноги пациента под углом в сорок пять градусов и держали.

Я приложил два пальца к сонной артерии на шее Кемаль-паши.

Пульс пропал.

Я передвинул пальцы на полсантиметра, надавил глубже. Ничего. Кожа под подушечками была влажной и прохладной, и артерия под ней молчала.

— Ассистенты! — я обернулся к двум молодым лекарям, всё ещё державшим колбы с жидкостью на весу. — Физраствор в вену, струйно! Открыть зажимы на максимум! Давите на колбы руками, мне нужен напор!

Один из ассистентов среагировал мгновенно. Он повернул регулятор на капельнице, и поток жидкости из стеклянной колбы в трубку ускорился. Второй, молоденький парень, стоял на месте, руки у него тряслись.

— Давите, — повторил я, глядя ему в глаза. — Обеими руками. Жмите колбу, выдавливайте раствор в вену. Быстрее. Каждая секунда, это клетки мозга.

Он задвигался.

Мустафа-бей стоял в полутора метрах от меня, и лицо его было злым. Гнев и страх перемешались в этом лице так плотно, что отделить одно от другого было невозможно. Он открыл рот, чтобы приказать, потребовать объяснений, и не сказал. Потому что пациент перед ним синел, и это было сильнее любого протокола.

Я считал секунды.

На десятой, физраствор пошёл в вену под давлением. Оба ассистента жали на колбы, и я видел, как стеклянные стенки прогибались под их ладонями.

На пятнадцатой, ноги Кемаль-паши, начали работать. Пятьсот-шестьсот миллилитров венозной крови из нижних конечностей пошли вниз, к правому предсердию, под действием обычной земной гравитации. Без магии. Без Искры. По закону, который работал одинаково в любой стране.

На двадцатой я снова приложил пальцы к сонной артерии.

Удар. Слабый, еле ощутимый. Такой пульс бывает у человека, стоящего одной ногой за чертой. Но он был.

На двадцать пятой, второй удар. Чуть сильнее. Между первым и вторым прошло полторы секунды. Брадикардия, сердце едва шевелилось.

На тридцатой, Кемаль-паша вздрогнул. Всем телом, от плеч до пяток. Стридор оборвался. Рот раскрылся, и я услышал хриплый, долгий вдох, из тех вдохов, от которых наблюдателям хочется отвернуться.

Я не отвернулся. Я считал дыхательные движения. Восемь в минуту. Мало, но достаточно.

Давление я не мог измерить, потому что манометра у меня не было, но по наполнению пульса на сонной артерии я прикидывал: систолическое в районе шестидесяти пяти, семидесяти. Критически мало для здорового человека. Для кахексичного больного с асцитом это была жизнь.

— Опустите ноги, — сказал я. — Медленно. Не бросайте.

Гурам и Алексей Павлович медленно, осторожно опустили ноги на кровать. Я следил за пульсом. Частота поднялась до пятидесяти в минуту, сердце начинало компенсировать.

Я выпрямился.

В палате было тихо. Все люди, минуту назад кричавшие, суетившиеся и толкавшие друг друга, стояли и смотрели на меня.

— Гиповолемический шок, — сказал я. — Жидкость в брюшной полости давила на внутренние органы, в том числе на крупные вены. Эта жидкость, кроме всего прочего, работала как гидравлическая подушка, которая поддерживала давление в венозной системе на минимально приемлемом уровне. Когда вы откачали пять литров, давление в брюшной полости резко упало. Вены, которые были сжаты, расширились и забрали в себя кровь, как губка. До правого предсердия перестала доходить кровь, сердцу стало нечем работать, и оно остановилось. От того, что насосу не подали жидкость.

Я посмотрел на Мустафу-бея.

— Профессор, у этого пациента нельзя откачивать больше полутора-двух литров за сеанс. И только с одновременным замещением объёма внутривенным раствором альбумина, капля за каплей.

Мустафа-бей молчал.

Он стоял в двух шагах от меня, в его глазах я читал внутреннюю работу, которая происходит в голове, когда объясняют то, что он должен был знать сам. Он это знал. Он понимал физику. Он сам когда-то наверняка учил своих студентов закону Старлинга и механике венозного возврата. Он знал, и он забыл. Забыл, потому что привык к магии, которая компенсировала все ошибки гидродинамики прямым вливанием Искры в сердечную мышцу. Когда Искра не помогла, у него не осталось ничего, кроме паники.

— Благодарю вас, — произнёс Мустафа-бей наконец. Голос его был ровным, и ровность эта стоила ему дорого. — Ваше вмешательство было своевременным.

Это было максимальное признание, на которое он был способен при свидетелях. Я принял его молча и кивнул.

Кемаль-паша дышал. Пульс держался на пятидесяти пяти. Физраствор продолжал капать в вену, и я мысленно рассчитывал скорость: двести миллилитров в час, не больше, иначе перегрузим правое предсердие.

На кровати лежал человек, только что вытащенный мной из клинической смерти. Человек, чей диагноз я строил в поезде по чужой выписке и рисовал на салфетке карандашом. Теперь он лежал передо мной, и мне предстояло сделать то, ради чего я сюда приехал.

Осмотреть его. Руками и головой.

Я подвинул стул к изголовью и сел.

Глава 15

Первое, что я сделал, попросил стетоскоп.

Один из ассистентов протянул мне свой, медный, с деревянными оливами на концах и длинной каучуковой трубкой. Конструкция отличалась, но принцип оставался тем же. Мембрана, столб воздуха и ухо врача. Три вещи, которым не нужна Искра.

Я вставил оливы и приложил раструб к грудине Кемаль-паши.

Сердце стучало. Редко, пятьдесят два удара в минуту, но ритм был правильным. Я выслушал четыре цикла подряд и каждый раз получал одну и ту же последовательность. Первый тон, глухой, второй, чистый. Шумов нет. Клапаны работали, митральный и трикуспидальный закрывались одновременно, аортальный и лёгочный с нормальным расщеплением. Если судить только по аускультации, это было здоровое сердце.

Я передвинул раструб на верхушку. Потом, на основание и на левый край грудины, в третье межреберье. Потом, направо, в четвёртое.

Ни одного патологического звука, систолического шума, ни диастолического. Клинически безупречная тишина между тонами.

Алексей Павлович подошёл и встал за моим плечом.

— Мембрана подтвердилась, — произнёс он вполголоса, наклонившись к моему уху. — Мы провели прицельное ультразвуковое исследование три часа назад, по вашей схеме. Гурам нашёл её на стыке нижней полой вены и правого предсердия, чуть выше устья печёночных вен. Тонкая перепонка, с небольшим отверстием по центру. Кровь через отверстие проходит, но с выраженным сопротивлением. Градиент давления на мембране, двенадцать миллиметров ртутного столба. Это объясняет и застой, и асцит, и мускатную печень.