Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 29

Перрон был тёмным и пустым, если не считать одинокого жандарма с фонарём и кареты скорой помощи, вызванной телеграммой. Я спустился из вагона и передал пациента с пневмотораксом местному хирургу, немолодому грузину с крепкими руками. Он выслушал мой рапорт, осмотрел повязку, проверил иглу и кивнул с удовлетворением.

— Хорошая работа, — сказал он по-русски с мягким акцентом. — Поедем в больницу, дренаж поставим. Жить будет.

Алексей Павлович стоял у подножки вагона и смотрел на удаляющуюся карету скорой. Он выглядел измотанным, и красное пятно искрового ожога на предплечье набухло и начинало лосниться. Ему нужна была мазь, и я собирался напомнить об этом, но поезд дал свисток, и проводник замахал рукой с перрона.

Мы вернулись в вагон.

В коридоре у входа в вагон-ресторан уже стояли Гурам и Константин. Ростовский подмастерье выглядел так, словно пробежал три километра по пересеченной местности: рубашка вылезла из-под жилета, на лбу пот, и в руках он держал чей-то детский ботинок, который, видимо, забыл вернуть в процессе обхода. Гурам, напротив, выглядел, будто только что вышел после планового дежурства, жилет застегнут, только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрой ходьбы.

— Женщина в третьем вагоне, — заговорил Гурам, едва увидев меня. — Ушиб поясничного отдела, без неврологической симптоматики. Консервативно. Гипертоник в пятом. Давление я сбил, дал ему магнезию из своих запасов, полежит до утра. Больше ничего серьёзного.

— В хвосте тоже тихо, — добавил Константин, убирая детский ботинок в карман жилета, словно забыв, что он у него в руке. — Разбитые носы, пара синяков, одна бабушка с приступом стенокардии, но у неё свои таблетки, я проконтролировал приём и пульс. Стабильна.

Я кивнул.

Четверо лекарей в ночном коридоре экспресса, с чужой кровью на рукавах и ботинком в кармане, только что обошли двенадцать вагонов и стабилизировали всех пострадавших от торможения, вызванного отарой овец на перевале.

Абсурд, если подумать. Но я давно перестал удивляться тому, в каких декорациях приходится оказывать помощь.

Мне нужно было понять, кто они, зачем здесь и кто их послал. Допрос в коридоре не годился, это слишком формально, жёстко, все начнут обороняться. А вот усталые люди за рюмкой коньяка после общего стресса говорят иначе. Язык развязывается, контроль слабеет, и детали, спрятанные в трезвом состоянии за легендой, начинают просачиваться через паузы, жесты и мелочи, ускользающие от контроля уставшего мозга.

— Господа, — сказал я, и голос мой звучал спокойно и дружелюбно. — Стресс был приличный. Ночь, раненые. Предлагаю переместиться в вагон-ресторан. Угощаю коньяком.

Константин просиял.

— Ох, — выдохнул он, и в голосе у него прозвучало такое искреннее облегчение, что я едва не поверил: может быть, он действительно просто подмастерье из Ростова, который едет к родственникам, и вся моя паранойя, это побочный эффект недосыпа. — Коньяк — это да. Это правильно. Руки до сих пор трясутся.

Гурам повёл плечом и глянул на часы.

— Ресторан в три часа ночи работает?

— Дипломатический экспресс, — сказал Алексей Павлович из-за моего плеча. — Буфет круглосуточный.

— Тогда идёмте, — сказал Гурам и первым толкнул дверь вагона-ресторана.

Я задержался.

— Минуту, — сказал я остальным. — Предупрежу жену. Она одна в купе.

Я пошёл по коридору обратно к нашему купе. За дверью горел ночник, через стеклянную филёнку пробивался отсвет настольной лампы. Открыл дверь.

Ника сидела на диване с путеводителем по Османской Империи на коленях и стаканом остывшего чая на столике. Она подняла голову и посмотрела на меня, и по тому, как двигались её глаза, от моего лица к рукам, от рук к рубашке, я понял, что она проводила инвентаризацию повреждений.

— Цел, — сказал я. — Всё в порядке. Я иду в ресторан с попутчиками. Лекарями, добавил я, выделяя слово.

Ника приподняла бровь.

— С теми самыми?

— Да. Хочу понять, кто они.

Ника закрыла путеводитель и положила его на столик рядом с чаем.

— Будь осторожен, — сказала она. — И не пей много. Тебе нельзя расслабляться.

— Мне вообще нельзя расслабляться, — ответил я. — Ни-ког-да.

Ника устало и мягко улыбнулась, в этой улыбке была та прочная нежность, скрепляющая нас вместе крепче любой клятвы.

— Иди, — сказала она. — Я подожду.

Я вышел в коридор и закрыл дверь.И по дороге к вагону-ресторану я увидел его.

В отражении латунного канделябра, дававшего достаточно бликов, чтобы работать зеркалом, я заметил фигуру в сером костюме. Менталист Серебряного, тот самый, которого я видел в коридоре утром. Он шёл за мной на расстоянии десяти шагов, двигался тихо, профессионально, и если бы не блик на канделябре, я бы его не засёк.

Я не обернулся. Не подал вида.

Менталист прошёл мимо двери нашего купе, скользнув взглядом по филёнке, убедился, что Ника внутри, и продолжил движение. Когда я толкнул дверь вагона-ресторана, он был в пяти шагах позади.

В ресторане горели две лампы, ночной режим. Белые скатерти на столах были сдвинуты к стенкам, и половина стульев перевёрнута ножками вверх. У дальнего окна за круглым столом уже сидели Константин и Гурам. Между ними стояла тёмная бутылка с грузинской этикеткой и четыре рюмки.

Алексей Павлович устроился с краю. Лисья улыбка, к которой я уже привык, исчезла. Сейчас передо мной сидел уставший лекарь, ещё не отошедший от тяжёлого пациента.

Я сел на оставшийся стул. Гурам уже разлил коньяк, и запах виноградного спирта с ванильным обертоном поплыл над столом.

— За пациента, — сказал я, поднимая рюмку. — Который доехал живым до Кутаиси.

— За пациента, — эхом повторили трое.

Выпили. Коньяк был приличный, с теплом на языке, и после того, что мы все пережили за последние два часа, тепло это прошло по пищеводу и осело в желудке, как грелка.

Я поставил рюмку на стол и начал наблюдать.

Константин пил жадно, крупными глотками, и после первой рюмки всё его тело обмякло и напряжение отпустило. Гурам пил мелкими глотками, покачивая коньяк в рюмке и разглядывая его на просвет. Алексей Павлович едва пригубил и отставил рюмку.

В дальнем углу ресторана, за перевернутыми стульями, сел человек в сером костюме. Он заказал чай и развернул газету. Газету он держал так, чтобы видеть наш стол поверх заголовков.

Менталист Серебряного занял позицию наблюдения, и лицо его было непроницаемым.

Я мысленно отметил, что охрана нервничает. Их подопечный сидит в ресторанном вагоне с тремя неизвестными лекарями посреди ночи, и ни один из этих лекарей не проходил проверку Канцелярии. Протокол требовал от менталиста присутствия, и он присутствовал.

Константин потянулся за бутылкой.

— Ещё по одной? — спросил он с надеждой.

— Наливай, — кивнул Гурам и повернулся ко мне. — Мастер-целитель, вы сказали? Из Мурома?

— Из Мурома.

— Диагностический центр. Я слышал о нём. — Гурам прищурился, и в этом прищуре было настоящее профессиональное любопытство. — Тот самый центр, где ставят диагнозы, с которыми не справляются областные клиники?

— Тот самый.

Гурам покачал головой.

— В Тифлисе ходили слухи. Молодой лекарь из провинции, решающий случаи, от которых отказывались магистры. Диагност от бога. Я думал, это байки, приукрашенные при пересказе, — он помолчал, — но сегодня я видел, как вы определили напряженный пневмоторакс пальпаторно, без Искры, в темноте вагона. Байки были правдой.

Я не стал отвечать, потому что комплименты в три часа ночи, после совместной реанимации, несут другую нагрузку. Это была профессиональная оценка. Гурам проверял меня, и одновременно он проверял Алексея Павловича, Константина, и самого себя. Он собирал информацию, кто из нас чего стоит и кому можно доверять, когда в следующий раз всё пойдёт под откос.

— Скажите, Гурам Автандилович, — спросил я, — в какой клинике в Тифлисе вы работаете?

— Работал, — поправил он, и верхняя губа на долю секунды дрогнула. — Военный госпиталь при Тифлисском гарнизоне. Двенадцать лет полевой хирургии. Три кампании. Но это в прошлом.