Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 18

— Вообще-то мы не думали об этом, — сказал я осторожно. — Работы много. Диагностический центр в Муроме, ординаторы, незакрытые случаи…

— Теперь подумаете, — перебил Альдо мягко. — Османская империя в это время года, говорят, очень хороша.

Османская империя. так в этом мире называлось государство которое в моем именовалось просто Турцией. Я посмотрел на куницу внимательнее. В серебристых глазах стояло доброжелательное лукавство — участковый терапевт, выписывающий больничный пациенту, который ещё не понял, что болен.

— Я предпочитаю курорты Краснодарского края, — сказал я. Фырк на плече тихо фыркнул.

— Патриотизм — это похвально, Лукумон, — Альдо одобрительно качнул головой, хотя одобрение явно касалось не курортов. — Но отдыхать вам придётся в Османской империи. Ваш отец там. И, насколько мне известно, он очень жаждет встречи с вами.

Последняя фраза прозвучала ровно, без нажима, и от этого показалась мне тяжелее, чем если бы Альдо выделил её голосом. «Жаждет встречи». Человек, которого я не помнил и к которому до сегодняшнего вечера испытывал ровное, клиническое равнодушие, — этот человек жаждет встречи с сыном, которого не растил.

— Чего ж он тогда сам ко мне не приедет? — саркастически уточнил я. — Соскучился — пусть едет. У нас в Муроме гостиницы дешёвые.

Альдо посмотрел на меня с выражением мягкого удивления.

— Странно, что вы не знаете, — произнёс он. — Ваш серебряный товарищ в соседней комнате мог бы вам и рассказать. Григорию Радулову запрещён въезд в Империю. Под страхом смертной казни.

Я помолчал. Под страхом смертной казни — это серьёзная формулировка. Её не раздают за неуплату налогов и не вписывают в дело за бытовое хулиганство. Такой запрет означает, что мой отец сделал достаточно, чтобы Канцелярия Императора, приговорила его к высшей мере, и единственное, что мешало привести приговор в исполнение, — это государственная граница.

И Серебряный мне об этом не сказал.

— Вот как, — произнес я. — Серебряный умолчал.

— Ну, он сам вам расскажет, если сочтет нужным, — Альдо качнул хвостом. — Игнатий Серебряный — человек сложный. Он дозирует информацию, как ваши аптекари дозируют яды: по капле, в нужной последовательности, с учетом индивидуальной переносимости пациента.

Сравнение было настолько точным, что я против воли усмехнулся.

— В общем, собирайте чемоданы, — Альдо поднялся на задние лапы, и тон его снова стал деловым, конкретным. — Через неделю отправляйтесь в Измир. Оттуда — в Эфес, к древним руинам. Там вас встретят.

— Кто встретит? — нахмурился я.

— Наши люди. Узнаете по приезде. У вашего отца целая организация, Илья Разумовский. Но об этом вы узнаете на месте. Берите супругу. Свадебное путешествие — прекрасная легенда, и никто не задаст лишних вопросов молодожёнам.

Я кивнул. Медленно, осознавая, что кивок этот означает согласие на операцию, масштаб которой я не в состоянии оценить из этой гостиничной комнаты, — и что отказаться мне нечем, потому что ставки на кону измеряются жизнями духов по всему миру.

Альдо перевёл серебристый взгляд с моего лица на моё плечо.

— А с тобой, маленький крылан, — произнёс он, и мысленный голос его стал тише и мягче, как становится тише голос анестезиолога, когда он говорит пациенту: «Сейчас немного поспишь», — нам придётся поговорить отдельно. Пойдёшь с нами.

Фырк на моём плече мелко дёрнулся всем телом, как вздрагивает кролик, учуявший лису.

Я накрыл его ладонью.

Жест получился автоматический. Так я накрывал рану марлевой салфеткой в операционной — не думая, на мышечной памяти. Ладонь легла поверх маленького тела бурундука, и я ощутил под пальцами его бешеный пульс. Двести сорок ударов в минуту, может быть, двести шестьдесят. Для бурундука — верхняя граница нормы. Для духа, замаскированного под бурундука, — паника.

— Он никуда не пойдёт, — сказал я, и голос мой изменился. Из него ушло всё лишняя вежливость, осталась только бескомпромиссная интонация дежурного врача, говорящего родственнику «нет» в третий раз за ночь.

— Я не дам его в обиду, — добавил я. И слова эти были правдой.

Хорста шевельнулась у моих ног. Тяжёлая черепашья голова поднялась, и мутно-зелёные глаза посмотрели на меня из-под морщинистых век.

— Твоя верность похвальна, мальчик, — произнесла она. В её мысленном голосе вместо прежнего тепла зазвучала усталая, тяжёлая серьёзность, как у бабушки, объясняющей внуку, почему дедушку увозят в больницу. — Но выбора нет. Твой крылан много чего натворил. Он принял физическое тело, вмешивался в дела людей, влиял на исход магических поединков. Совет должен с ним… поговорить. Это не наказание, Илья Разумовский. Это необходимость.

Я посмотрел на Альдо. Куница сидела ровно, серебристые глаза были спокойными, и в них я прочитал подтверждение: да, это решено; нет, вы не можете это изменить; да, мы понимаем, как вам тяжело.

Фырк под моей ладонью перестал дрожать.

Я ощутил это мгновенно — пульс не замедлился, но тремор прекратился, как прекращается судорога после введения диазепама: будто кто-то щёлкнул выключателем. Бурундук выпрямился под моей рукой и мягко отодвинул мою ладонь мордочкой.

— Двуногий, — раздался в моей голове голос Фырка. Принял решение и заставил себя перестать бояться. Похвально. — Не переживай. Сделай лицо попроще. Со мной ничего плохого не будет, это же Совет. Я давно хотел с ними поговорить. Давно собирался, всё откладывал. Потому что они ко мне не являлись. Считай, что они ускорили запись к специалисту.

Фырк боялся до судорог. Но он делал храброе лицо ради меня, и это было настолько по-человечески, что я на секунду закрыл глаза.

— Фырк, — сказал я вслух, и голос мой сел. — Ты никуда не пойдешь!

— Конечно, пойду, двуногий, — Фырк забрался мне на ладонь и посмотрел снизу вверх. — Но я вернусь. Куда я от тебя денусь? Ты без меня загнёшься на второй день. Забудешь поесть, перепутаешь диагноз, женишь Семёна на Зиновьевой и развалишь весь Диагностический центр. А сейчас у меня нет выбора.

Я попытался улыбнуться, и по тому, как дёрнулся уголок Фыркова рта, понял, что получилось скверно. Ну что за упёртый бурундук, а!

— Иди, — сказал я. — Я буду ждать.

Фырк соскочил с моей ладони на журнальный столик. Маленький бурундук стоял перед тремя древними духами, и разница в масштабах была чудовищной: куница была вдвое больше него, орёл — еще больше, а черепаха могла бы использовать его как украшение для панциря.

Но Фырк выпрямил спину, расправил уши и пошёл к Альдо, переступая лапками по полированной поверхности столика, и со спины он выглядел до абсурдного достойно — как юнкер, входящий в кабинет генерал-фельдмаршала.

Альдо кивнул, и воздух в комнате дрогнул — знакомая рябь, которую я уже видел дважды за этот вечер. Пространство вокруг духов начало плыть и искажаться, будто кто-то поставил между нами линзу из расплавленного стекла. Контуры куницы, орла и черепахи размывались, теряя чёткость, превращаясь в переплетённое серебристо-золотисто-изумрудное свечение, и в этом свечении, последним, я увидел маленький силуэт бурундука, который обернулся через плечо, посмотрел на меня и подмигнул.

А потом рябь сомкнулась, свечение погасло, и в комнате остался я один.

Я стоял посреди гостиничного номера. Диваны, журнальный столик, репродукция на стене, далёкий гул голосов из банкетного зала, где гости, вероятно, до сих пор не поняли, что произошло.

На плече у меня было пусто. Ни Фырка. Ни Сонара.

А впереди поездка в Османскую империю с беременной женой.

Глава 8

Я вышел в коридор.

Плечо ныло фантомной болью. Фырк сидел на этом плече все время, с перерывами на сон и мой вестибулярный аппарат привык к нему. Организм требовал этих ощущений и не получал их. Пустота на правом плече ощущалась тяжелее, чем сам бурундук.

В коридоре горели все лампы. Ковровая дорожка, обои с золотым узором, канделябры. Гранд-отель «Владимир» продолжал сиять, невзирая на то, что в его помещениях только что произошла магическая перестрелка, арест и визит трех тысячелетних духов.