Наглый гинеколог для булочки 40 плюс - Стар Алекс - Страница 1

Annotation

В моей жизни было очень много мужчин: настоящих, преданных, умных. Они были со мной в разное время и одновременно: это и Пушкин, и Толстой, и, конечно же, Чехов. Окружали меня и поддерживали в трудные минуты.

Но даже Лермонтов не может помочь мне сейчас, когда мне уже за сорок, и я мечтаю стать мамочкой... Родить хотя бы для себя.

Потому что в жизни таких мужчин не существует. Или всё-таки они есть?

Никогда не знаешь, что может с тобой случиться, особенно когда тебе немного за сорок. Но жизнь всегда богата на очень горячие сюрпризы...

Алекс Стар

1

2

Конец ознакомительного фрагмента.

Алекс Стар

Наглый гинеколог для булочки 40 плюс

1

— А вы где работаете, Варенька? — спрашивает Иван, и его взгляд нагло ползёт вниз: от моего лица прямо к моему декольте, минуя все остальные незначительные преграды.

— Я — заведующая литературным фондом, — гордо заявляю я, натягивая на грудь шаль, чтобы скрыть её от слишком явных посягательств нового знакомого.

— Литературным фондом? — удивлённо ползёт его бровь вверх, и я невольно оцениваю его.

Очередной разведённый хлыщ за сорок, устал от жизни и прежней жены, ищет лёгких утех и развлечений на одну ночь. К гадалке не ходи. Явно не собирается второй раз жениться и заводить семью.

К тому же он просто не вылезает из моего слишком глубокого выреза, и я уже жалею, что вообще согласилась на очередное свидание вслепую, которое мне регулярно устраивают подруги! Как будто свободная независимая женщина за сорок — позор общества, и его надо искоренить, срочно выдав её замуж хоть за кого-нибудь.

И если бы не моё страстное желание стать мамочкой, я бы, наверное, так и продолжала проводить свои тихие дни в окружении своих любимых мужчин… Которые всегда со мной, всегда рядом, всегда помогут и утешат. Они лежат со мной вместе в спальне, и я вместе с ними засыпаю и вместе с ними встаю…

Но, к сожалению, даже пылкий Александр Сергеевич или строгий Лев Николаевич не смогут сделать мне малыша…

Вот бы в современных клиниках делали ЭКО из материала наших великих классиков! Это же моя мечта! И я сладко вздыхаю от такой перспективы. Только подумать — ребёнок от Пушкина! Или дочка от Гоголя…

Но я, видимо, снова замечталась, и мой назойливый кавалер вдруг решает, что мечтательные взгляды и сладкие вздохи посвящены ему, и я вдруг чувствую его потную руку на своей коленке под столом!

— Какая ты сладкая, Варенька, перейдём на ты? К чему эти церемонии, — не спрашивая моего разрешения, тискает он мою ножку под столом, и его рука уверенно и нагло заползает под подол моей юбки. — Всегда сходил с ума от таких булочек… — мне кажется, он теряет контроль, и я нервно оглядываю зал ресторана.

Но кажется, все увлечены сами собой, на нас никто не обращает внимания, а Иван всё больше распаляется, и я вижу, как подёргиваются туманом его сальные глазки.

Зачем я вообще согласилась на это свидание?! И я стараюсь отодвинуть свою ногу подальше, но теперь и вторая рука мужчины ныряет под белоснежную скатерть.

— Пожалуй, слишком поздно, мне завтра рано вставать, — чопорно заявляю я, делая вид, что не замечаю, как его руки сейчас двумя потными сосисками пытаются раздвинуть мои колени, протиснуться между ними.

— Поедем ко мне… Сейчас, — я вижу крошечные капельки пота на его лбу. — Ты такая горячая… Обожаю женщин в теле. Взрослых… Жарких… Не могу терпеть, ты только посмотри, как ты его возбудила, — с самодовольной улыбкой хмыкает он, кивая на свою ширинку, и мой взгляд невольно падает вниз.

Ну что же, ширинка как ширинка. Ничего выдающегося. Немного топорщится. Что он там, томик сонетов Шекспира что ли припрятал?

— Мне пора, — невольно взвизгиваю я, когда его пальцы уже приближаются на слишком близкое расстояние от моих трусиков. — Спасибо за вечер, — вскакиваю со своего места и бегу уже к выходу от этого придурка.

Домой! К моим литературным мальчикам и интеллектуальным играм перед сном…

Ммм…

Стою на парковке в ожидании такси, и тут слышу хриплый шёпот в ушке:

— Попалась, моя сладкая булочка… Думала, получится сбежать от меня? — и крепкие руки уже стискивают меня, мою талию, мою грудь, затягивают куда-то дальше, за угол, в подворотню…

Я хочу крикнуть, но мужская ладонь накрывает мой рот, и меня впечатывает спиной в каменную стену у чёрного входа в ресторан.

Здесь никого нет. Мы одни. Никто не услышит, и распалённый свой грязной похотью Иван уже рвёт на мне тонкие чулки, протискивая потные влажные пальцы между моих бёдер…

Я тихо вскрикиваю, пытаясь сообразить, как же вырваться из объятий этого насильника, потерявшего голову от моих пышных достоинств, но тут его палец протискивается дальше, глубже, и я кусаю ладонь от неожиданно резкой боли.

— Ты что… Девушка?! — ошарашенно отстраняется от меня этот придурок, ослабевая хватку, и тут я со всей силы обрушиваю на его тупую голову сумку с томом «Войны и мира», который как раз решила перечитать на досуге.

Вижу ничего не понимающий остекленевший взгляд, мужчина, покачнувшись, заваливается к стене, а я уже цокаю каблуками к своему такси.

Литература, особенно классическая — страшная сила! Я никогда в этом не сомневалась!

2

Прихожу домой и бережно кладу томик «Войны и мира» на тумбочку. И снова Лев Николаевич меня не подвёл. Вспоминаю перекошенную рожу этого недоделанного ловеласа и скидываю с себя всю ненужную одежду.

Подхожу к огромному зеркалу в спальне: ничего не скажешь, всё при мне. И хотя я женщина бальзаковского возраста, многие мужчины теряет от меня голову и разум.

Что ни говори, человечество пока ещё так быстро не эволюционировало, и мужчины по-прежнему любят женщин в соку. Мягких, податливых, вкусных булочек. Вспомнить хотя бы «Пышку» Мопассана! Никто из них не хочет давиться костями и сухим жилистым мясом. Се ля ви.

Усмехаюсь своим мыслям, и пальчики расстёгивают тугие петельки на бюстгалтере, освобождая от тесного плена две роскошные розовые полусферы. Покачиваются под силой собственной тяжести, и на каждой — алой вишнёвой косточкой алеет затвердевший сосок.

Провожу по ним подушечками пальцев, чувствую, как они становятся твёрже, жёстче, как тёплая волна катится от груди ниже, к животику и к лобку…

Падаю спиной, погружаюсь в мягкие простыни и вдруг слышу уже знакомый чуть низкий голос:

— Ну что, душечка, готова? О это чудное мгновение… — и из темноту выступает стройная невысокая фигура в чёрном.

Но я не пугаюсь. Я ждала его.

— Саша? Это ты? — хрипло шепчу я, и вижу, как он делает шаг навстречу, стягивая с себя уже ненужный сюртук…

— Ну а кто же ещё, мой светлый ангел? Разве ты кого-то ещё ждала? — склоняется он надо мной, над моим разомлевшим от предвкушения сладких ласк телом…

Смотрю в знакомые черты: смуглое лицо, чёрные густые кудри, и я провожу пальцами по его шевелюре, а потом начинаю нетерпеливо расстёгивать все эти миллиарды пуговичек на его рубашке…

Ах, что за сладкая пытка, зачем они только в девятнадцатом веке шили такую одежду! Но Сашенька склоняется надо мной, и его горячее дыхание уже обжигает мою оголённую шею, щекочет её, и я чувствую, как во всём теле начинают разгораться огненные искры.

— Сдобушка моя ненаглядная… Радость. Звёздочка моя, — его чуть пухлые губы бормочут все эти восхитительные сладкие прозвища, скользят вниз к ямочке у основания шеи, и дарят мне сладкий тягучий поцелуй, от которого у меня вырывается сладкий стон…

Ну вот… Кажется справилась со всеми этими жемчужными пуговичками, и теперь мои пальцы проводят по густой дикой шерсти на груди моего любимого поэта.