Шепчущие тени (СИ) - Дивергент Татьяна - Страница 2

— Мама, у нее просто остановилось сердце…

— Ей не было еще и тридцати. Она никогда на сердце не жаловалась. Ни стресса, ни серьезных переживаний. Ни даже долгов… ей никто не угрожал…

Анна убеждала мать, если не примириться, то как–то скрепиться и пережить потерю. Даже решилась на жестокие слова:

— Мама, вспомни, сколько тебе лет. Не так уж долго вам с Юлькой осталось быть в разлуке. Скоро встретитесь.

Но они встретились гораздо раньше, чем можно было предположить. Мама так и не оправилась после пережитого. «Скорая» приезжала к ней по несколько раз в неделю, и в последний раз молодая фельдшерица так и не смогла ей помочь.

Анна осталась единственной наследницей. Она занималась практическими делами, топила себя в них, чтобы не оправдать ненароком примету: «Двое похорон — одни за другими, третьих не миновать».

Не думать. Ни о чем не думать. Анна продала материнскую квартиру, зная, что не будет жалеть о «родовом гнезде» — она бы все равно не нашла в себе сил в него вернуться. Все, что ей удалось отложить, всё, полученное после развода, и это треклятое, нежеланное наследство, Анна вложила в студию «под самым небом». Ее саму удивляло то, что все семейные фотографии хранились у нее далеко — в альбомах, в шкафах — ни одну Анна не могла видеть на стене. Родные лица, а людей уже нет — осознавать это было каждый раз как ожог.

Своя квартира — окна от пола до потолка, выше — только небо. Анна чувствовала себя рыбой в аквариуме у Бога. Богу было легко увидеть ее. И Он за ней, может быть, присматривал.

Глава 2

Анна не только не была способной к своей работе, не только не горела интересом к ней или хотя бы желанием построить какую–то карьеру — молодой женщине доставляло немало усилий просто «держаться на плаву». Криминалист всегда обретается рядом с чужим горем, с чужой трагедией, и Анне нужно было делать всё, что велела профессия, и еще чужим горем — дышать.

Поэтому в отпуск она непременно уезжала — перевести дыхание. А, осиротев, стала ездит в те места, с которыми ее не связывали никакие воспоминания.

…В тот раз Анна выбрала Калининград. Остановилась в маленькой, почти семейной гостинице, и вела совершенно не туристическую жизнь. Не ездила на экскурсии, не ходила по городу, отыскивая достопримечательности, в телефоне у нее не появлялось новых фотографий…

Анна подолгу сидела где–нибудь на набережной, в парке или в кафе. Часами сидела. Вдыхала морской воздух, говорила себе, что восстанавливает силы. Хотя силы не приходили, и это немного пугало. Анна мысленно обзывала себя «старой бабкой». Нужно было собраться, скрепиться, чтобы после отпуска проработать еще год. Или, что, пожалуй, было бы правильнее, совсем уйти со службы — куда угодно, хоть пирожками торговать. Но и на этот шаг — решиться, круто изменить жизнь — недоставало энергии.

…А потом Анна возвращалась к себе в гостиницу, и увидела мужчину, пожилого, весьма скромно одетого, который сидел на лавочке и, судя по табличке, приткнувшейся рядом на той же скамье — отдавал собаку в добрые руки.

Собака была никакая — невзрачная дворняжка, из тех, на ком не задержится взгляд.

Анне вспомнился случай из детства, прежде она его не вспоминала, а тут вдруг — вспыхнуло.

Мама решила взять им с Юлькой собаку. Отец тогда только что ушел из семьи, они с Юлькой были еще маленькие. Мама хотела, чтобы кто–то их охранял. Ее знакомая отдавала немецкую овчарку, выла в трубку хриплым басом:

— Маша, возьми–и–и— … . Сын уезжает учиться, а я с таким псом — куда–а–а? Я его тогда отведу усыпи–и–ить…

Мама услышала и взметнулась. От ярости, что жизнь собаки зависит от отъезда парня, что можно поступить с живой душой вот так…

— Привози! — велела она.

Аня с Юлькой радостно захлопотали, готовя новому другу место, запасаясь едой, и всем, необходимым собаке…

Но эта тетка, Люба, никого не привезла. Тишина и ожидание висели в воздухе. День, два, три… На четвертый мама позвонила.

— Люба? Ты что, — понизив голос — Ты ее все–таки убила?

— Нет, я передумала, — призналась Люба, — Мне сын запретил отдавать. Но я знаю, тебе для девчонок надо… У меня полно знакомых волонтеров с собаками…

И стала слать на мамин телефон фотографии, одну за другой. И мама взъярилась еще больше. Бросила дочерям:

— На кой черт мне эти мелкие шавки! Мне защитник для вас нужен… Терпеть ненавижу, когда «на замену» с невинным лицом предлагают черт знает что….

Аня понимала — мама в таком настроении, что сама себе не рада. Такое состояние мама называла: «Села на серого…» «Оседлала серого»… На самом деле, это было, конечно, хорошо, что овчарка осталась в родной семье. Просто ни от одной из животинок, чьи фото гнала как бешеный принтер тетя Люба, у мамы не дрогнуло сердце. Вот в чем на самом деле было дело! Нужно, чтобы судьба дала знак: «Бери, это твое». А тут — в душе пустота.

Пес, который лежал возле мужчины, был стар. Седая морда говорила об этом лучше всяких слов. У Анны не было привычки кого–то воспитывать или укорять, но тут она не выдержала.

— Он же всю жизнь с вами прожил…. Как же вы можете…

— Не со мной он прожил, не со мной…. Его хозяин — мой сосед был, умер недавно.

— Что ж к себе не….

Мужчина понял то, что Анна не договорила:

— Меня жена с ним не пустит. Просто категорически. И в приют тоже… Там надо вроде как вступительный взнос платить…А у меня все деньги — у жены. Она сказала — не даст! Ни копейки!

Пес поднял голову. Глаза у него были очень светлые, почти белые, Анна подумала даже сначала, что пес слепой. Но столько всего читалось в этих глазах! Боль, щемящая тоска, то одиночество, когда и надежды нет — обрести родную душу….

— Возьмите, а?– мужчина просил, тоже не надеясь, — Он умный… Хозяин инвалидом был, и пес ему — первый помощник…

— Поводырь, что ли?

— Не, Сашка в коляске ездил… Пес ему приносил, чего там ему нужно было, чтобы Сашка за всякой мелочью не добирался по квартире.

Анна сидела перед собакой на корточках. Она еще не приняла осознанного решения, она даже не хотела этого, но уже знала, что возьмет пса, который был таким же сиротой, как и она. Эта влажная свалявшаяся шерсть, холодные лапы (Анна пожала одну, как пожала бы руку человеку, знакомясь, и ладонь ей царапнули отросшие когти).

— Возьмите, — повторил мужчина тем же безнадежным тоном.

— Как его зовут?

— Кант. Ну, это философ такой был, может знаете… Наш, местный… Вроде когда–то, щенком, эту собачку на острове Канта подобрали… Честно, я не знаю, как песик к Сашке попал. Но он для него был — вроде как правая рука.

…В тот день Анне в первый раз пришлось объясняться из–за собаки в гостинице. А потом она собирала Канту документы, чтобы отвезти его домой. И это заполнило все оставшиеся отпускные дни.

В первое время пес относился к Анне безразлично. Он не был враждебен, но и не радовался новой судьбе — теплу, вкусной еде, мягкой лежанке. Целыми днями он дремал, или просто лежал в своем углу. И это была не старческая немощь, но все та же неизбывная тоска по своему человеку.

Анна не навязывалась. Трижды в день она выводила Канта не недолгие продукты, следила за тем, чтобы всё у него было — еда, вода, и оставляла старого пса в покое. Лишь изредка садилась она рядом с ним, и клала голову ему на голову — просто, чтобы он знал, что она рядом. Пес вздрагивал и замирал. Анна убирала руку.

Наконец, как–то в выходной, непривычно жаркий, Анна сидела перед телевизором, смотрела фильм. По комнате гулял сквозняк.

Анна вздохнула вслух:

— Сейчас бы холодного пива…

Пес поднялся, внимательно посмотрел на нее и побрел на кухню. Анна услышала какие–то странные звуки. Ей стало интересно, и она пошла на кухню тоже. Кант пытался открыть холодильник! Но у него это никак не получилось.

Анна открыла дверцу. Кант поднялся на задние лапы, изучил, что лежит на полках и осторожно, зубами — снял банку с кока–колой. Пива дома не имелось.