Действие первое. О любви - Коллектив авторов - Страница 4

А там, внизу, женщина в вязаной шапке вдруг остановилась и обернулась, провожая взглядом сутулую спину художника до каменного нутра домовой арки.

Аркадий спешил. Он взлетел на свой этаж, схватил ящик с кистями и красками, выскочил из квартиры и бросился к стене. Улова из шапкиных глаз хватило приблизительно на половину квадратного метра, но из этой небольшой площади лилась жизнь, шел свет, в ней пульсировал нерв.

А дальше не шло.

Расставаться с собственным творением всегда тяжело. Тот, кто все это когда-то затеял, знал об этом не понаслышке. Сколько раз он попадал в тиски малодушия, не находя в себе мужества на финальный шаг. Но дальше тянуть было нельзя, проект себя изжил. От него веяло безнадежностью, безысходностью, безбожностью. Пора, пора закрывать эту лавочку. Отпустить и проститься навсегда.

Жалко было только букашек. Пока ученые пытались подсчитать их количество и ломали голову, почему каждый пятый вид живых существ на планете Земля относится к отряду жесткокрылых, он только посмеивался. Букашки были его слабостью, в них идеальным образом сочетались теория эволюции и божественный замысел. Они жили в соответствии с заложенным природой механизмом: ползали, летали, размножались, делали свою работу и ничего не усложняли. В отличие от людей, от которых он ждал только одного и никак не мог понять, почему им так тяжело это дается.

Тот, кто все это когда-то затеял, скользнул прощальным рассеянным взглядом по разбросанному внизу калейдоскопу, и в поле его зрения попала божья коровка. Она сидела на залитом солнцем поле, расправив крылья. Готовилась взлететь, но отчего-то медлила… Ах, она была нарисована!

И снова эти двое. Она застыла на ступеньках лестницы в подъезде. Нелепая синяя шапка на голове и бездонные колодцы вместо глаз. Он черпал из этих колодцев, переносил увиденное кистью на стену. Стена оживала и реанимировала умирающий мир. Щедро и бессовестно отпаивала его живой водой. Вопреки всему. Споря с волей того, кто все это когда-то затеял, заставив его опешить от такой дерзости. Опешить и растеряться. Как так? Ведь все окончательно решено. К чему эти поднимающиеся снизу лучи, от света которых ему приходится жмуриться?

Тот, кто все это когда-то затеял, замер в тепле этих лучей, оттягивая момент принятия окончательного решения.

Потом вздохнул, выругался и налепил стикер с новым сроком годности поверх предыдущего. Этот нехитрый трюк он подсмотрел у продавцов супермаркетов. Прием, безусловно, сомнительный, но, как оказалось, вполне рабочий.

Букашки. Только на них и держался этот давно просроченный мир.

И пока маленькие ползают, а большие любят друг друга, он будет переклеивать стикер.

Такие здесь правила.

Ведь он их сам когда-то и придумал.

Анна Бабина

Шанежка

Он повертел в руках скрипучую пластиковую упаковку. К счастью, торт не помялся, когда машина резко затормозила, потому что одному идиоту взбрело в голову нестись через дорогу возле Горного института.

Торт был такой, как любит мама – большой, круглый, словно шляпная коробка, с вензелями и кипенным кружевом взбитых сливок. Иногда ему казалось, что такие торты не ест уже никто, кроме них, Ковалевых, но мама даже смотреть не хотела в сторону модных тирамису и чизкейков. Хорошо хоть, что обходится без масляного крема. Перед его мысленным взором тотчас замельтешили пышные жирные розы – он их терпеть не мог, после куска такого торта его несколько часов подташнивало, как после поездки в автобусе, зато мама с удовольствием слизывала жирный крем с серебряной фамильной ложечки.

Он улыбнулся своим мыслям и поставил машину на сигнализацию.

Путь его лежал через тихий зеленый дворик. В старой части Васильевского таких почти не встретишь, зато здесь, ближе к Гавани, полно. Он посмотрел на новенький детский городок, на его разноцветные переходы, лесенки и горки и невольно представил эту площадку такой, какой она была лет тридцать назад: массивные пустые вазоны, скрипучие качели в чешуйках ржавчины да скучная серая горка в форме слона. На этом бетонном слоне ежедневно кто-нибудь разбивал нос. Однажды пришла и его очередь; он отчетливо помнил, как бежал к дому, оставляя за собой пунктирный красный след на снегу. Было не больно, скорее обидно, и кровь казалась похожей на клюквенный морс.

Вот и парадная. Когда, интересно, убрали скамейку? Была она в прошлый раз, когда он приезжал к родителям, или нет? Кажется, была. Вот и куст сирени еще не успел выровняться, растет в стороны, как будто обходя невидимое препятствие.

Когда-то на этой скамейке любили сидеть три бабушки. Он всегда с ними здоровался, а они в ответ смешно кивали разноцветными головами. Всех их звали Нинами, поэтому различали по отчествам – одна была Кузьминична, вторая Игнатьевна, а третья… фу ты, черт, забыл. Он подумал вдруг, что этим Нинам, должно быть, тогда было немногим больше, чем его матери сейчас, но выглядели они гораздо старше. Из-за платков, наверное. Маму не заставишь надеть платок. Даже когда она заговаривает о смерти (терпеть не может он эти разговоры), просит, чтобы ее хоронили в чепце… Да разве в платках дело? Ведь им, этим Нинам, лет двадцать было, когда война началась. Вот и постарели рано. И ушли – рано.

Пока он рылся в борсетке в поисках ключей (и куда они все время деваются?), домофон пронзительно запищал, и дверь распахнулась, выпуская парочку – женщину с сыном на роликовых коньках.

В парадной всегда прохлада и полумрак. Он взглянул на узкий лестничный пролет и вспомнил, что к соседям с третьего этажа, Рабиновым, пианино поднимали на тросах и грузили через окно. Интересно, куда оно делось, это пианино, когда Рабиновы уехали в Хайфу? Сейчас в их бывшей квартире живет бизнесмен с молодой женой и дочерью. Им пианино явно не нужно, они любят горные лыжи и дайвинг. Неужели оно до сих пор стоит там, в квартире, запертое, как пленник? Или, может быть, его разобрали на части и вынесли на помойку? Он усмехнулся. И что за мысли лезут в голову?

Он по привычке заглянул в почтовый ящик. Видимо, отец вчера выгреб все газеты и рекламные проспекты – на дне ящика сиротливо лежал один-единственный конверт. «Ковалеву А. А.» – прочитал он и усмехнулся. Кто на этот раз решил написать отцу? Армейский приятель из Батайска? Тетя Надя из Зеленограда? Обратного адреса не было.

Вдруг что-то царапнуло едва заметно, как крошечная заноза. Почерк показался знакомым. Ведь он тоже Ковалев А. А. – Александр Андреевич. Может быть, письмо адресовано ему? Ведь он тоже здесь жил когда-то… Что за ерунда! Кто в наше время станет писать бумажные письма?

Он еще раз взглянул на конверт. До чего же знакомый почерк! И совсем не похож на аккуратные «чертежные» буковки тети Нади. Буква «К» единственная ровно стояла на строчке, остальные прыгали туда-сюда… Он вдруг вспомнил и эту крупную «К», и веселые разнокалиберные буквы. Сколько неприятностей доставляли они ей в начальной школе! Вот она сидит рядом, низко склонившись к парте. Не высовывает кончик языка, когда пишет, как многие девчонки из класса, но от сосредоточенности у нее странно каменеет лицо, становится совсем неживым, как у бюста Ильича в холле первого этажа. Она пишет, старается, но все равно получается неаккуратно…

Он торопливо разорвал конверт. «Милый Шанежка!» У него вдруг защипало в носу. Так вот как это бывает! Стук из прошлого. Шанежка – так она его называла. Ее родители приехали в Ленинград откуда-то с Урала, и мама по воскресеньям пекла шанежки – вкусные круглые ватрушки с картошкой и творогом. «Шанежка, пошли шанежки хавать», – заливисто смеялась она, показывая щербинку между передними зубами.

Он поставил торт на почтовые ящики и развернул письмо. Оно было совсем небольшое, и буквы разбегались в стороны куда больше обычного.

Почему – сейчас?