Маньчжурский гамбит. Книга четвертая - Барчук Павел - Страница 4

Старый лис замер на пороге, посмотрел своим цепким взглядом сначала на вахмистра, потом на меня. В глубине этого взгляда мелькнула настороженность. Ростовщик сразу понял, что я его позвал по какому-то делу. Но виду показывать не стал. Благодушно расплылся в улыбке, отчего вокруг его глаз собрались мелкие морщинки.

– Доброго дня, господа, – пропел Блаун, затем прошел в кабинет, скинул пальто и устроился за столом.

Тимофей слегка напрягся. Теперь, когда в сердце сурового пластуна царило огромное и, надеюсь, чистое чувство к Рахиль Соломоновне, он впадал в ступор не только в присутствии предмета страсти, но и рядом с папенькой. Видимо, вспоминал мои слова о том, что еврея очень не порадует ухажер с казачьими корнями.

– Ой, и что я вижу за картину? – Соломон Маркович всплеснул руками, театрально закатил глаза к потолку. – Молодые, пышущие здоровьем господа доедают лучший кусок говядины в этом заведении, а бедный Соломон должен глотать слюну, как сирота у забора? Павел Александрович, вы пригласили меня в это чудное место так срочно, потому что в Харбине перевелись все другие евреи, или у вас появилось желание накормить меня завтраком?

– Всегда поражался вашему острому уму, – я улыбнулся в ответ. – Вы назвали все причины разом. Евреи, уверен, имеются, но только мой многоуважаемый партнер достоин утренней встречи в «Модерне». Ну и конечно, на правах организатора скромного застолья предлагаю вам определиться с заказом.

Антиквар склонил голову набок, деликатно кашлянул в кулак и, понизив голос до заговорщицкого шепота, поинтересовался:

– Извините мою нескромную осторожность, князь… Но чисто для понимания бюджета и спокойствия домашней бухгалтерии… Кому сегодня выпала честь оплачивать этот внезапный праздник жизни? Если мне – то я совсем неголоден. Если вам – то категорически хочется отведать местных изысков.

– Обижаете, Соломон Маркович, – подвинул к еврею меню, – Карман князя Арсеньева готов принять на себя этот сокрушительный удар. Заказывайте все, что вашей душе угодно.

– Ну вот теперь я вижу перед собой настоящего русского аристократа, – ростовщик заметно повеселел, расправил плечи и обернулся к официанту, который материализовался из-за портьеры совершенно бесшумно. – Молодой человек, раз уж такое дело… Принесите-ка мне филе сунгарийского осетра в белом вине, печеный картофель с прованскими травами и порцию той самой черной икры, которую подают особым гостям. И чай. Черный, императорский, в фарфоровой посуде.

Я чуть не расхохотался в голос. Этот «неголодный» страдалец заказал все самое лучшее и дорогое. Причем, исключительно потому, что платит не он.

Официант записал заказ, почтительно поклонился и тенью выскользнул из кабинета.

Пока кухня «Модерна» готовила для Соломона Марковича еду, я спокойно принялся попивать кофе. Тимоха просто старался делать вид, будто его тут нет.

Блаун выдержал несколько минут, а потом взял инициативу на себя. Он сказал несколько вежливых фраз о погоде, и почти сразу перешел к главному. К обсуждению будущего производства. Думаю, еврей ошибочно решил, что причина столь необычной встречи кроется именно в этом. Вдруг, к примеру, я передумал работать в партнерстве. Особенно теперь, когда внезапно всплыло «маменькино наследство». Или, может, возникли проблемы, о которых надо поговорить.

– Ну что ж, начнем этот незапланированный синедрион. Как наши общие дела, Павел Александрович? Что говорит ваш профессор и насколько преуспел мой медник?

Я откинулся на спинку стула, лениво повертел в пальцах серебряную ложечку. О моих встречах с черным Секачом, о ситуации с семеновцами и секретных договоренностях с Триадой ростовщик знать не должен. Ровно как и о делах с японцами. На данном этапе лишняя осведомленность посторонних людей – прямая дорога к досрочному знакомству с кладбищенским смотрителем. Тем более осведомленность старого еврея.

Совершенно не обольщаюсь на его счет. Соломон демонстрирует лояльность и почти родственную любовь только по одной причине – ему это выгодно. Кроме того, ростовщик имеет весьма опасную привычку. Я бы сказал, хобби, которое он монетизировал. Блаун торгует информацией и чужими секретами. Мне пока не приходилось сталкиваться с данной стороной его жизни лоб в лоб, но я знаю, что это так. Совершенно нет никаких гарантий, что когда-нибудь старый лис не захочет продать мои тайны. Ну его к черту, так рисковать.

– Дела двигаются строго по графику, Соломон Маркович, – ответил я. – Сборка ректификационной колонны Савалля вышла на финишную прямую. Профессор Бессонов и Лю работают как единый механизм. Медь потрачена в дело до последнего дюйма. Нам можно больше не волноваться, что кто-нибудь ее опознает. Бондарные мастера Селиванова уже сделали бродильные чаны. Через день, максимум – два, планируем начать пусконаладочные испытания.

Блаун удовлетворенно хмыкнул, его пальцы принялись мерно постукивать по столешнице в такт каким-то собственным, внутренним расчетам. Или дело было в другом. Соломон начал нервничать, но старался это скрыть. Если с производством все отлично, зачем я вызвал его на встречу?

– Непревзойденно… Просто картина маслом, – высказался ростовщик, – Если первая партия получится такой очистки, как обещал ваш ученый, мы сделаем в Харбине очень много шума и еще больше денег.

Речь Соломона Марковича была прервана возвращением официанта. Халдей сноровисто расставил перед Блауном дымящиеся тарелки. Аромат запеченной рыбы и пряных трав моментально заполнил небольшое пространство кабинета. Еврей взял нож и вилку, аккуратно подцепил кусочек осетрины, отправил в рот и зажмурился от удовольствия.

– Боже ж ты мой… Павел Александрович, пусть будет благословенен тот день, когда вы появились на пороге моей лавки…

Дождавшись, пока официант снова исчезнет за портьерой, я аккуратно отодвинул пустую чашку в сторону, подался вперед, оперся локтями о стол. Настало время переходить к главному вопросу, ради которого мы с Тимохой сорвались с лесопилки.

– Соломон Маркович, вы же в курсе всех дел этого города. Расскажите, какие новости сейчас гуляют по Харбину? Особенно интересуют дела нашего многоуважаемого губернатора, Бао Гуйцина.

Ростовщик замер. Нож в его руке на секунду завис над тарелкой. Он медленно поднял голову, взгляд старого лиса стал колючим.

– Вы меня пугаете своей внезапной широтой интересов, Павел Александрович, – Блаун аккуратно положил приборы на край тарелки, вытащил из кармана платок, тщательно промокнул губы. – С каких это пор молодому русскому князю, вдруг стала интересна жизнь губернатора? Бао Гуйцин – фигура монументальная, как Сихотэ-Алиньский хребет. И столь же опасная. Помнится, вы уже как-то задавали мне странные вопросы о его персоне. Но в тот момент я решил – обычное любопытство. И вот опять мои уши слышат это имя. Один раз – случайность. Два – закономерность. Три – серьезные проблемы. Поэтому не стану тратить время и ждать третьего раза. Спрошу откровенно. Зачем вам Бао Гуйцин, князь?

– Сегодня утром просматривал «Харбинский вестник», – я проигнорировал последнюю фразу еврея, – Там наткнулся на весьма занятную статью. На вчерашнем праздничном мероприятии, которое прошло в «Модерне», губернатор Бао получил награду от маршала Цзолиня. Вот мне и стало любопытно, Соломон Маркович. Насколько прочно этот господин сидит в своем кресле?

Блаун прищурился. Я буквально видел по его напряженному взгляду, как в голове еврея заработал компьютер, просчитывающий все возможные связи и точки соприкосновения князя Арсеньева с местным губернатором. По всему выходило, что ни точек, ни связей быть не должно. При этом Соломон нутром чуял подвох, но понять, куда именно метят мои интересы, пока не мог.

– Ой, князь… Вы так красиво крутите хвостом, будто я не ростовщик с Артиллерийской, а наивная гимназистка на первом свидании, – Блаун с досадой покачал головой и причмокнул губами. – Зачем вы делаете мне загадки? Скажите прямо, что конкретно хотите выведать?

– Ну хорошо… – Я посмотрел Соломону в глаза, – Мне нужны уши внутри его администрации, Соломон Маркович. Надежные уши, которые слышат все. Любую информацию. Каждое слово, каждый неправильный вздох. У вас ведь наверняка имеется свой человек в его ведомстве? Не поверю, что Соломон Блаун оставил такую жирную перепелку без своего чуткого присмотра.