Некромант. Космос. Книга 7 (СИ) - Тарасов Владимир - Страница 47

Бой был окончен. На этот раз — нашей победой. И мы заслужили эту тишину — пусть даже она продлится недолго. Где‑то в глубине корабля тихо щёлкнули реле, сбрасывая избыточное напряжение, и этот сухой звук прозвучал как финальный аккорд, подводящий черту под этой битвой. Мы победили. Но я знал: впереди нас ждёт ещё не один такой бой. И к следующему мы будем готовы. Вражеская империя потеряла свой огромный флот, но ее силы не до конца исчерпаны. Будет необходимо потратить силы и время для ее усмирения…

Глава 25

Новая эра

После сдачи вражеского флота. Меня С Шестой затребовали в штаб, чтобы я доложил и объяснил что происходит. Идя по знакомым коридорам я предался воспоминаням. Нахлынула меланхолия — последний раз меня вели здесь в наручниках, как преступника. Меня объявили всеобщим врагом и сделали во всем виноватым. Хотя я и не возражал, я знал последствия ударов по планете. За уничтожение людей и экосистемы планеты должен кто-то ответить. Почему ни тот, кто это сделал? Вполне себе логично. И не важно, что намерения были благие, ими как известно, выложена дорога в ад.

А я похоже уже сходил туда и обратно, учитывая, что я умер и воскрес. Теперь я архимагистр смерти сильнейший маг. Любые люди передо мной ни чем не отличаются от будущих верных рабов. Но мое настроение на самом деле не было таки кровожадным. Скорее наоборот. Я был рад здесь оказаться, к тому же страшного удалось избежать — мы отбились и с оптимизмом смотрим в будущее. А своенным командование я найду общий язык. В край сделаю, как с принцем одной страны и будет у власти единая ячейка нежити. Глядишь и построим светлое будущее. Я вошел в зал заседаний отдал честь и присел на указанеое кресло. Вопросы посыпались мгновенно.

А от меня в итоге потребовали отчёты — сухие, формальные, будто можно уложить в пару бланков то, что ломает человека изнутри. Где я был, почему вернулся, что случилось… Вопросы сыпались не из любопытства, а из подозрения, тяжёлого, как свинцовая броня, и каждый из них звенел в ушах, словно удар молота по наковальне. Мне пришлось явиться на заседание — не в парадном мундире, а в том, в чём вернулся: с царапинами на металле, с запахом озона и космической пыли, въевшимся в ткань так глубоко, что, казалось, его не смоет ни один душ. На левом плече тускло поблёскивала оплавленная пряжка — след от близкого разряда, который едва не прошил броню насквозь. Ткань вокруг пряжки потемнела и стала жёсткой, как пергамент, а если провести по ней пальцем, ощущалась неровная, зернистая фактура — будто металл и ткань спеклись в единое целое. Под этой коркой ещё хранилось тепло боя — не настоящее, а какое-то призрачное, словно воспоминание о вспышке, которое не хотело уходить.

Среди адмиралов сидели опытные, зрелые воины — те, кто не понаслышке знал, что такое вахта в пустоте, кто годами доказывал преданность и честь своей родине каждым решением, где на кону стояли тысячи жизней. Их лица были изрезаны морщинами не от возраста, а от бессонных вахт и тяжести принятых решений. У одного, седовласого адмирала с тяжёлым взглядом, на виске пульсировала тонкая синяя вена — он всегда так реагировал на напряжение, и сейчас она билась, как крошечный маятник, отсчитывающий секунды до взрыва. Все они смотрели на меня с разной степенью недоверия: кто‑то — с усталой насторожённостью, будто уже видел слишком много предательств, чтобы верить хоть кому‑то; кто‑то — с искренним непониманием, словно я был головоломкой, которую они никак не могли сложить.

Кроме, конечно, одного ублюдка. Его взгляд был тяжелее всех: в нём не было ни усталости, ни сомнений — только холодная, выточенная годами ненависть, острая, как лезвие. Именно он когда‑то открыл фронт, затеяв ту самую «спецоперацию», которая стоила десяти миллиардов жизней. Не просто «погибли» — их стёрли, размазали по хроникам как ошибку, которую никто не хотел признавать. Военная ошибка — так это называли в узких кругах, шёпотом, чтобы не сорваться на крик. Офмцмальная же версия была, то что я совершил военное преступление — не смог защитить планету и решил ее уничтожить.

И он, этот адмирал, всегда стремился добиться для меня смертной казни — не потому что я был виновен, а потому что я знал правду, и эта правда жгла ему глаза каждый раз, когда он смотрел на меня, как раскалённое клеймо. Я одним свои существование напоминал ему о его ошибке, как бы он не хотел признавать — мертвая планета и ее жители висели тяжелым грузом на плечах нас двоих.

Его пальцы, лежащие на столе, были неестественно прямыми, словно он специально их выпрямлял, чтобы скрыть дрожь — ту самую дрожь, которая выдавала, что даже его ледяная маска иногда давала трещину. На безымянном пальце у него тускло поблескивало старое кольцо с гербом — фамильная вещь, которую он никогда не снимал, даже на вахте. Сейчас оно казалось не знаком чести, а тяжёлым грузом, который он нёс, не имея права сбросить.

Я сидел, слушал, как они перебрасываются фразами, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах, где на одной чаше лежала моя судьба, а на другой — интересы флота. В воздухе висел запах полированного металла и старого кофе — привычный запах штабов, где решались судьбы звёздных систем. Кофе был из тех, что подают в тяжёлых керамических кружках без ручек, чтобы не отвлекаться на мелочи; его аромат смешивался с металлическим привкусом воздуха из вентиляции, и от этого сочетания во рту появлялась лёгкая горечь, как после долгого боя.

На краю стола у стенографиста тихо щёлкал автограф-регистратор — маленькая машина с вращающимися барабанами, которая фиксировала не только слова, но и интонации, паузы, даже лёгкие изменения тембра голоса. Этот звук был настолько привычным, что его почти не замечали, но сейчас он казался мне громче всех голосов — как будто сама комната хотела запомнить каждую секунду. И в какой‑то момент, когда его голос стал громче, когда он снова начал тянуть эту старую, гнилую нить обвинений, звенящую, как порванная струна, я сделал едва заметное движение — щелчок пальцев под столом.

Тонкая, почти невесомая нить магии дотянулась до него, не разрывая кожу, не ломая кости — просто на секунду остановила сердце. Ровно настолько, чтобы он понял: я больше не тот, кого можно загнать в угол словами. Когда он снова смог дышать, в его глазах было не торжество справедливости, а первобытный страх, тёмный и липкий, как смола. Он даже не пошевелился, только зрачки расширились так, что почти поглотили радужку, и на мгновение он стал похож на загнанного зверя, который вдруг осознал, что клетка уже захлопнулась.

Кольцо на его пальце тускло блеснуло, отразив свет лампы, и в этом отблеске на секунду мелькнуло что-то похожее на растерянность — чувство, которое он, наверное, не испытывал десятилетиями. И вот среди нашего круга появилась новая нежить — не как монстр, не как угроза, а как напоминание. Пусть будет моими глазами и ушами в этом совете: если кто‑то вдруг замыслит недоброе, я узнаю первым. А я расскажу им, откуда у меня такие силы — расскажу всё, без прикрас, потому что скрывать уже нет смысла. Собравшись с мыслями я начал свой рассказ.

— Когда я вылез из криокамеры и узнал о своей миссии, мир казался прежним — но это была иллюзия, тонкая плёнка, которая лопнула при первом же шаге. Я долетел до той планеты. — Говорил рублеными фразами, сокращая подробности до минимума, потому что сам ещё не верил в то, что видел. Люди на той планете пошли по иному пути — не тому, по которому шла наша цивилизация. Мы строили корабли, создавали искины, совершенствовали двигатели, пытаясь укротить энергию и заставить её служить нам.

А они научились использовать саму суть энергии — ту, что мы привыкли бояться: радиацию. Они не прятались от неё — они впустили её в себя. С её помощью они изменяли свои тела, делали их сильнее, выносливее, превращая собственную плоть в проводник. Так рождались маги — люди, способные жить десятилетиями, а то и столетиями, накапливая силу, как пустыня копит жар. Их кожа со временем становилась чуть прозрачнее, в венах мерцал слабый свет, а взгляд приобретал ту самую глубину, в которой можно было утонуть. У старейшин этой планеты глаза были почти бесцветными, словно выцветшими от времени, но в них всегда горел этот внутренний свет — не яркий, не слепящий, а спокойный, как далёкая звезда. Я помню, как старейшина положил мне руку на плечо — его пальцы были сухими и тёплыми, а под кожей мягко пульсировал свет, будто в нём текла не кровь, а жидкое солнце.