Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ) - Ра Дмитрий - Страница 184

Видео обрывается.

Я смотрю на телефон, не моргая. Сжимаю его так, что пластик начинает скрипеть. Появляется следующий пост:

«Иномирцы и их пособники – вне закона. Император медлит, но Чистые не ждут. Сегодня двое. Завтра будет больше».

Убираю телефон в карман. Застёгиваю куртку до самого горла, замок заедает на середине, я дёргаю, пластиковая застёжка поддаётся. Поднимаю глаза, и только сейчас замечаю, что Гром, только что раскладывавший вещи в шкаф, уже полностью экипирован: куртка застёгнута, автомат на ремне через плечо, на поясе запасной магазин. Большим пальцем оттягивает затвор, смотрит на блестящую гильзу в патроннике, потом досылает щелчком.

– У тебя лицо как у покойника, – замечает он, не поднимая глаз. – Что случилось?

– Чистые сожгли сильвера на «Динамо». Выезжаем.

– Куда?

– Будем искать этих «Чистых».

Он поднимает бровь, трёт щетину на подбородке, пальцы скребут по ней с хрустом.

– И как будем искать? Они вывески с собой не носят.

– Покружим по городу. Где беспорядки, толпы – там могут быть они. Они ведут себя достаточно публично.

Гром хмурится. Потом говорит:

– А если просто так не найдём?

– Это Москва. Здесь рано или поздно – найдём, если прежде оно само не найдёт нас. Слушай, и зови с собой тех двоих аномалов. Также бери крага, сильвера и скитальца.

Его брови поднимаются выше, лоб собирается в морщины.

– Зачем столько? Целый боевой отряд.

– Аномалов нужно завезти в убежище Шереметева. Многовато нас тут всё‑таки на один особняк, гостеприимством княгини тоже не стоит злоупотреблять. А иномирцы подстрахуют, они неплохи в бою, проверено.

Гром вздыхает:

– Логично. Пойду разбужу нашу «бригаду».

Через пятнадцать минут я как всегда в автобусе «Ритуал» на переднем сиденье, рядом с водительским креслом. Скорбенко за рулём, Гром – сразу позади меня, автомат на коленях. Лысый парень – оракул – ерзает на сиденье, грызёт ноготь большого пальца, потом спохватывается, прячет руку под мышку. Ускорительница, девушка с короткой стрижкой, скрестила руки на груди. В самом конце – иномирцы.

– Куда едем? – спрашивает Скорбенко. Он смотрит в лобовое стекло на капли дождя, щётки «дворников» скребут с противным визгом.

Я достаю телефон, открываю карту, поворачиваю экраном к нему.

– Коттеджный посёлок на северо‑западе. Вот координаты. Дом пустует, охрану барон снял по моей просьбе.

– Понял.

Автобус выезжает со двора особняка. Скорбенко ведёт размеренно, как и положено водителю ритуального автобуса – без лихачеств и резких перестроений. В потоке его тачка выглядит своей: слишком унылой, чтобы кому‑то мешать, и слишком привычной, чтобы привлекать внимание.

Спальные районы сменяют офисные центры, светофоры моргают, маршрутки подрезают. Мы просто едем, не выделяясь, не торопясь.

Движемся по шоссе в сторону области, через час сворачиваем на указатель «Коттеджный посёлок „Новые Вешки“». На въезде – КПП: шлагбаум, будка охраны с тонированными стёклами, на столбе камера, которая читает номера. Посёлок бизнес‑класса, однако. Я достаю телефон и набираю Шереметева. Барон отвечает после второго гудка.

– Я у вашего загородного дома, – говорю. – Привёз двоих, надо поселить.

– Понял, – отвечает он. – Сейчас перезвоню охране.

Через минуту шлагбаум поднимается. Охранник в чёрной форме кивает нам, даже не проверяя документы.

Внутри посёлка всё аккуратно, как в рекламном буклете: асфальтированные улочки с круговыми разворотами, знаки «Ограничение скорости 20 км/ч» через каждые сто метров, камеры на каждом столбе. Дома стоят с приличными отступами друг от друга, фасады из клинкерного кирпича, панорамные окна, некоторые даже с колоннами. Везде чисто, подметено до блеска, будто здесь живут не люди, а роботы с вениками.

Катимся, то и дело перешагивая лежачих полицейских. Редкие прохожие провожают нас взглядами – не иначе кто‑то умер, похоронку вызвали…

Сворачиваем на улицу Берёзовую, дом 17. Забор из тёмного профнастила, почти чёрного. Калитка на кодовом замке – я сверяюсь с заметкой в телефоне, набираю шесть цифр, и замок щёлкает.

Сам дом двухэтажный, из красного кирпича. Конечно, это не особняк Шереметева в Москве: там был настоящий дворец с коваными решётками, фонтаном и камином в кабинете, где барон принимал меня с видом, будто делает одолжение. Здесь всё проще – аккуратно, дорого, но без вычурности. Скорее уютное гнездо для того, кто устал от парадных залов.

Внутри пахнет старой мебелью и сладковатым освежителем, который уже слегка забродил – видно, давно не проветривали. На кухне холодильник грохочет, включается, дребезжит, потом замолкает.

– Здесь безопасно, – говорит лысый аномал, оглядываясь по сторонам.

Девушка проводит пальцами по косяку, трогает обои. Её нити становятся ровнее, голубоватый оттенок успокаивается до серого.

Лысый мнётся у порога.

– А вы… вы вернётесь за нами? – спрашивает, переминаясь с ноги на ногу, глядя исподлобья.

– Вернусь, – отвечаю, поправляя воротник куртки. – Не дёргайтесь. Еда есть – консервы и макароны в шкафу, вода в канистрах. Если понадобится ещё – сообщайте, закажем. Сидите тихо, поживите пока здесь. Когда вы будете нужны, я выйду на связь. Гром, выходим.

Скорбенко заводит двигатель.

– Дальше что? – спрашивает он, выруливая обратно на дорогу.

– Теперь ищем «чистых». Давай в центр, покружим там.

Вскоре наша «ритуальная служба» уже катит по Ленинградке, совсем скоро мы уже в районе Тверской. Светофоры мигают жёлтым. Люди перебегают по переходам под дождём, кто с зонтом, кто с газетой над головой. Я смотрю во все стороны, читаю нити. Двое мужиков в мокрых пиджаках, переругиваются у ларька, нити красные, агрессивные, с оранжевым пульсом. Девушка на остановке, вся сжалась, её нити серебристо‑синие – замёрзла. А вот на другой стороне улицы парень с рюкзаком, который выбежал из подземного перехода и бежит к автобусу – его нити жёлтые, спешка, и он так и не успевает, автобус уезжает, он пинает столб.

Всё как обычно. Москва.

Гром вдруг подаёт голос:

– Тормози, Скорбенко. Слева.

Я поворачиваю голову. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, на первом этаже киоск с вывеской «Фрукты‑овощи». Рядом с ларьком – толпа. Человек десять, может, пятнадцать, за ними вижу двоих в камуфляжах. Они выволакивают из ларька продавца – смуглого мужчину с чёрными усами. Продавец упирается ногами, резиновые сапоги скользят. Кричит что‑то на своём языке – гортанное, быстрое, я разбираю только одно слово, похожее на «помогите».

Один из нападающих бьёт его локтем в челюсть. Голова продавца откидывается, крик обрывается и переходит в хрип. Рядом на асфальте валяется опрокинутый ящик с яблоками, они раскатились в разные стороны, прохожие давят их подошвами – под ногами хлюпает месиво.

– Остановись, – говорю Скорбенко, и он жмёт на педаль. – Гром, будь наготове.

Выхожу под дождь. Гром всё же выскакивает следом, автоматом не светит, дабы не привлекать внимания, но я знаю, что, если понадобится, он окажется в руках быстрее, чем противник успеет понять, что ему следовало бы убежать.

Подхожу ближе и вижу у обоих по нашивке, ну надо же, как прямолинейно – перечеркнутое лицо сильвера. Такой же знак я видел на плакате у рынка в Воскресенске. Как там было, «Чистая земля – чистая кровь».

Один из «Чистых» – коренастый, лысый, с аналогичной татуировкой ещё и на шее, во фанаты, держит продавца за воротник. Второй – помоложе, щуплый – замахивается битой. Продавец уже не вырывается, только закрывает голову руками, сжимается в комок, фартук сполз, рубашка мокрая.

– Руки убрал, – говорю негромко.

Коренастый поворачивается ко мне. Глаза злые, маленькие. Нити его меняют цвет с красного на оранжевый – просчитывает, стоит ли связываться.

– Проходи, гражданин, – цедит он сквозь зубы. Голос грубый, прокуренный. – Не лезь не в своё дело.

Он разжимает пальцы, и продавец падает на колени. Трогает разбитую губу, ладонь становится красной.