Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ) - Ра Дмитрий - Страница 180

Девушка‑скороход, или кто она там, сидит с закрытыми глазами. Парень с тепловидением прижался к окну, смотрит на мелькающие фонари. Лысый оракул сидит с прямой спиной, губы чуть шевелятся, будто считает что‑то.

Вглядываюсь в нити снова. Среди тысяч переплетённых, дрожащих, меняющих цвет и натяжение – несколько выбиваются из общей картины. Слишком ровные. Слишком стабильные. Не меняют яркости, не дёргаются, не сливаются с другими. Летят за нами на некоторой дистанции.

Хвост.

Кто именно – не видно. Но идут точно за нами, это не случайность.

Вдруг воздух в салоне становится плотнее. Скиталец, сидящий в углу, медленно поднимает голову. Капюшон чуть сдвигается, и я на секунду вижу тёмную пустоту вместо лица.

Потом он делает жест рукой – плавный, почти элегантный. И я чувствую, как вокруг нас – вокруг автобуса – что‑то меняется. Шум двигателя постепенно затихает. Вернее, не двигатель, а ощущение внешнего мира. И давление – подскакивает и снова нормализуется. Как будто мы ушли на глубину, а потом всплыли.

– Что это было? – спрашиваю я, глядя на скитальца.

Он не отвечает. Только складывает пальцы в какой‑то знак – и нити позади автобуса, те самые, которые я всё ещё сканировал, пропадают. Словно их стёрли.

– Ты… заметил хвост? – догадываюсь я.

Скиталец чуть склоняет голову. Поднимает руку, показывает два пальца, потом проводит ими по своей рясе – снизу вверх, будто в самом деле что‑то стирает.

– Ни хрена себе, – вырывается у меня. – А что, так можно было? С самого начала? Мы с вами скитаемся уже столько времени, шастаем по мирам, городам, поместьям, по лесам и подвалам, а вы… могли просто сделать вот так?

Я в душе не понимаю, как он это сделал. Мой дар рвёт связи, а этот не рвал, он стёр. Может, он и не на сами нити воздействовал, а на самих преследователей – усыпил их внимание, заставил забыть, зачем они ехали. Или сдвинул пространство так, что они теперь в другом слое реальности, а нити просто исчезли из моего поля зрения.

– Эфириум, – наконец произносит он. Голос сухой, как шорох листьев. – Там было много свободной магии. Здесь – почти ничего. Но следы стирать – можем. Память путать – тоже. Исчезать – нет. Проходить сквозь стены – нет. Не здесь. Это осталось там.

Я открываю рот, закрываю. Освобождённые смотрят то на меня, то на скитальца. Только краг усмехается басовито, переглядываясь с сильвером.

Петров встречает нас у входа. На нём пижама с утками и валенки. Вид у него такой, будто он только что подорвался с кровати и до сих пор не понимает, где находится и какой сейчас час. Тем более, что скорее всего, так оно и есть, учитывая ночь.

– Артём! – Петров всплескивает руками. – Живы! А мы тут… Клавдия Петровна уж три раза выходила – всё всматривалась. А это… – он смотрит на спасённых, моргает. – Гости, что ли? Я валенки не снимал, думал, вдруг побежать куда. Спать охота – сил нет, но боялся проспать ваш приезд.

– Гости? – переспрашивает Скорбенко, вылезая из автобуса. – Это не гости, это беженцы. Гости цветы приносят, а эти пусть сначала отмоются и в себя придут.

Освобождённые выходят из автобуса, идут к крыльцу. Парень с интуицией вдруг замирает, поворачивает голову к дверям.

– Мы здесь не одни, – говорит он тихо.

Все замирают. Краг напрягает плечи, у сильвера становятся ярче ладони, словно готовит файербол. Я сам всматриваюсь в нити – вроде все свои, и на улице, и в доме.

– За нами пришли, – продолжает лысый, не двигаясь с места. – И это не обычный человек.

Петров хватается за косяк. Скорбенко вытаскивает зажигалку и сигарету – ему одному как будто «фиолетово», кто там за нами пришёл.

– Кто? – переспрашиваю я, хотя… уже знаю ответ. Оракул хренов…

Лысый смотрит на меня пустыми несфокусированными глазами.

– Женщина, – говорит он. – И она – княгиня.

Вижу нити – розовые, плотные, вытекают из дверного проёма. Ни с чем их не спутаю. А следом вижу и хозяина, а точнее, хозяйку этих нитей. Из дома выходит Мещерская. Домашний халат поверх ночной сорочки, волосы в небрежном пучке. Щурится со сна.

Видит троих незнакомцев.

Парень с тепловидением дёргает меня за рукав, шепчет:

– У неё температура тридцать семь и два. И пульс сто десять. Она что, бежала?

– Спала, – отвечаю шёпотом. – Просто рада нас видеть. Некоторых из нас особенно.

Он непонимающе моргает.

– Это ещё кто? – голос княгини сонный, недовольный. – Ты теперь всех подряд ко мне таскаешь?

– Временно, – пожимаю плечами. – Не привыкайте.

Она переводит взгляд на меня, поправляет сползающий рукав халата.

– Ладно. Располагайтесь, только без шума.

И, не дожидаясь ответа, разворачивается. Шаги затихают на лестнице.

Следом из коридора доносится голос – звонкий, чуть раздражённый, с металлическим призвуком кастрюли:

– Чего застыли как неродные? Всё на столе, остынет ведь!

На крыльцо выходит Клавдия Петровна. В руке – половник, которым она тычет в нашу сторону.

– Артём, вы как? Голодные небось? У нас суп, гороховый, с копчёностями. А вы стоите, как на параде.

Освобождённые переглядываются. Парень с тепловидением смеётся нервным смешком:

– А я думал, сейчас нас повяжут.

– Повяжут, – ворчит Клавдия Петровна, – если не зайдёте и не начнёте есть, пока я вас сама не перевязала. Живо в дом!

Скорбенко убирает зажигалку, выдыхает:

– Мы не одни… Она не обычный человек… Тьфу! Капитан Очевидность…

– Это дом княгини, – оправдываясь, бормочет лысый интуит, потирая затылок. – Я же говорю – женщина и княгиня. Всё же верно я сказал?

Девчонка давится смешком. Даже краг, кажется, усмехается – его каменные плечи чуть подрагивают.

– Идите быстро, – бросаю я устало. – Не шуметь, не разговаривать громко. Едим, а вопросы – завтра.

На кухне действительно пахнет копчёностями, вот же не спится повару нашему, а ещё сдобой, ванилью и, кажется, корицей – запах, от которого даже у сытого желудок начнёт урчать. Клавдия Петровна уже колдует над плитой, гремит кастрюлями, причмокивает, пробуя.

Освобождённые набрасываются на пироги, как будто не ели неделю – а может, и правда не ели. Петров сидит рядом с блокнотом, карандашом и калькулятором, записывает каждую кружку чая и каждую ложку сахара.

– Три пирога с мясом… шесть с капустой… четыре чая… Клавдия, сахар учитывать? Я вижу сахарницу уже в третий раз возле той девушки, которая не успевает за своими движениями.

– Учитывай, – доносится из кухни. – Только пиши разборчиво, а то потом не разберёшь, где у тебя что.

– Я всегда пишу разборчиво, – обижается Петров.

Скорбенко заглядывает ему через плечо, смотрит на цифры, хмыкает:

– Ты бы ещё соль учёл. И перец. И лавровый лист, который Клавдия Петровна в суп бросила. А свёклу? Тоже учти.

Петров молча чиркает в блокноте, карандаш громко скрипит.

– Ты ещё про редиску вспомни, – не сдаётся Скорбенко. – И про зелень. Клавдия Петровна, а вы укроп клали? Я видел укроп.

– Клала. А тебе что, жалко?

– Мне не жалко, – Скорбенко хлопает Петрова по плечу. – Ему жалко. Он кассирша в булочной на пенсии.

Петров поясняет, не отрываясь от записей:

– Каждая копейка на счету, сам знаешь. Княгиня, конечно, финансирует, но у неё тоже лимит, и не для того, чтобы мы объедали её до нитки.

– Они бойцы, – бросает Скорбенко, кивая на освобождённых, которые жуют с таким аппетитом, что за ушами трещит. – А ты их как нахлебников считаешь.

– Бойцы – тем более, – Петров поднимает голову и смотрит на Скорбенко с высоты своего бухгалтерского авторитета. – У бойцов аппетит зверский, а бюджет, как ты понимаешь, не резиновый. И я не нахлебников считаю, я наши возможности оцениваю.

Девушка с ускорением поднимает глаза от тарелки, вытирает рот рукавом и говорит, запинаясь:

– Мы не будем есть задаром, правда. Я могу… я быстро бегаю. Ну и убираться могу, я раньше в кафе работала, до того как… – она замолкает, отводит взгляд в сторону.