Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ) - Ра Дмитрий - Страница 170

Он хмыкает, скрежещет зубами.

– Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?

– Типа того.

Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.

– Это моя помощница. Она тоже из общины.

Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.

– Ладно, – говорит он. – А чего вы в лесу‑то? Храм, что ли, строите?

– Ближе к природе, – отвечаю. – Не суть. Вот задаток.

Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.

Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются – жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.

Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.

– Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.

– Тачка моя, – предупреждает он. – Бензин ваш. И если что – я не в курсе. Вы меня не видели.

– Договорились.

Протягиваю руку. Он жмёт – широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.

– Когда выезд?

– Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. – Даю ему номер. – Лишний раз не звони, я сам свяжусь.

Скорбенко суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины – трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что‑то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.

– Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.

Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.

Ирина смотрит вслед автобусу.

– Он надёжный?

– Водитель или автобус? – усмехаюсь я. – Водитель – пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.

Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма – вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.

Официантка – женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.

– Две порции пюре с котлетой, – заказываю.

– Мяса нет, – сообщает она равнодушно, даже не извинившись.

Я переглядываюсь с Ириной.

– Тогда просто пюре. И борщ без мяса есть?

– Есть.

– Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. – Отдаю меню.

Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:

– Мясо закончилось? Это что, дефицит?

– Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. – Пожимаю плечами. – Или иномирцы по лесам всю живность употребили.

Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.

Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки – похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом – этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.

Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях – возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.

– … честно, я сам не понял, – говорит высокий, подливая коньяк в кофе. – Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.

– И что за шоу? – Красномордый жуёт пирожок.

– Не знаю. Сказали – единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что‑то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?

Высокий понижает голос:

– Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что‑то из Кремля не вылезает третью неделю. Что‑то там настраивает. Аж в подвалы спускается.

– В эти, лаборатории что ли? – Красномордый проглатывает пирожок, свистит. – Да из него учёный, как… из меня.

– Что за лаборатории?

– А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.

Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.

– Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, – говорит уже тише. – Месяц ходить в патрулировании… честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.

– Тихо ты, – высокий оглядывается снова.

– Да чё тихо! Нет там этих долбаных иномирцев, только бабки с грибами.

Они допивают, расплачиваются, уходят. Красномордый на прощание бросает взгляд на Ирину, но ничего не говорит.

Ирина выдыхает:

– То, о чём ты говорил? Иномирцев ловят?

– Ещё не ловят, ищут, – поправляю. – Но не нашли. Пока.

– А что за шоу?

– А здесь и у меня вопросы. Мы должны узнать.

Протягиваю официантке купюры, та принимает, долго ищет сдачу в фартуке, чешет затылок. Скоро, наконец, выходим на улицу.

– Пойдём отсюда, – говорю. – Нам пора в лагерь, собирать наших друзей в путь‑дорогу до Москвы.

У блокпоста на выезде уже другой патруль – также двое в форме, неизменно курят у неизменной «Нивы», лениво провожают взглядом редких прохожих. Проверяют выборочно, нас не трогают.

Прежним путём возвращаемся в лес, к вечеру мы уже в лагере. Костер вовсю горит, иномирцы сидят вокруг, кто‑то чинит оружие, кто‑то спит.

Старый скиталец встречает у входа.

– Всё? – коротко спрашивает он.

– Всё. – Отдаю ему батарейки и пакеты с продуктами, а также мешочек с камнями. – Не пригодились. Оставь себе.

Он смотрит долго и с неподдельным удивлением. Батарейки и камни прячет в карман куртки «Адидас».

– Ты завтра уходишь?

– Уходим. Часть твоих – с нами.

Он молчит. Потом разворачивается и так же молча уходит к костру.

Ирина смотрит ему вслед.

– Тяжёлый он какой‑то.

– Возраст, – поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? – Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.

Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол – по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что‑нибудь из этого с собой.

– Ты спи, – говорю Ирине. – Завтра рано встаём.

Она опускает веки и уходит. Я ложусь на свои нары.

Пробую набрать Грома – тишина. Петрова – то же самое.

Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра – гортанные, низкие, похожие на треск камней.

Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет – то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.

– Подъём, Ирина, – говорю я в стенку. – Через час выезжаем. Не проспи. – пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.

Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом – низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:

– Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка… Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.

Я замираю. Что‑то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу – да, с иронией – тоже бывало, но чтобы вот так…

– Ирина, – говорю я, – Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?

Она мягко усмехается:

– Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».