Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ) - Ра Дмитрий - Страница 163

Ветер над нами свивается в тугие жгуты – это Катя создаёт вихри и бьёт ими в летающий шар, сбивает его прицел. Шар издаёт звук, от которого у меня закладывает уши, и в висках начинает стучать.

– Катя, ниже! – кричит Ирина. – Он тебя сейчас достанет!

– Не достанет! – отвечает девчонка дерзко. Наверное, с той же дерзостью она когда‑то, видимо, и пришла к отцу в кабинет с требованием: «Хочу летать». Она создаёт ещё один вихрь, закручивает его вокруг щупалец шара, и одно щупальце отваливается, падает на землю, дёргается.

– Есть! – орёт она.

Летающий шар сразу же опять пикирует на дом. Пробую разорвать его связь с разломом, чтобы лишить подпитки. Концентрируюсь, бью «Разрывом». Ха! Щас! Нить у этой мрази толстая, дёргается, но не рвётся. Пробую второй раз, третий – хрен бы там! Единственный эффект – шар на секунду замирает, теряет координацию, Катя в этот момент успевает сбить его вихрем в сторону.

– Ещё! – кричит она.

– Не могу, – отвечаю, чувствуя, как силы уходят. – Он слишком мощный.

Клавдия Петровна и Петров ещё на крыльце. Бухгалтер сжимает планшет в одной руке, пистолет в другой, оружие в руках ходит ходуном.

– Клавдия Петровна, идите в дом! – кричит он, и голос у него срывается на фальцет.

– Я здесь останусь, – отвечает она спокойно, и в этом спокойствии столько силы, что мне становится стыдно панику Алексея. – Ты уж прости, Алёша, но от моего половника сейчас будет проку больше, чем от твоего планшета.

– Это пистолет! – вопит Петров, и я почти слышу, как в его голове ломаются последние шестерёнки.

– А мне без разницы, – отрезает Клавдия Петровна и перехватывает половник поудобнее, как бейсбольную биту. – Если какая тварь сунется – я ей так накостыляю, что своих не узнает.

Несколько раз видел Шестакова, перебегает от одних к другим с аптечкой. Здорово, однако, что он тоже здесь. Не ушёл, не сбежал.

Сороконожка вдруг приходит в себя после портальной экзекуции и несётся на нас. Не сдохла, оказывается! Слышу, как её кисти‑ладони хлопают по земле – десятки шлепков, как аплодисменты в пустом зале после неудачного выступления. Краг‑старший перехватывает её у ворот, каменные руки сжимают голову, крутят. Тварь бьёт хвостом, кисти‑пальцы царапают каменную кожу, оставляя белые полосы.

– Кракш! – орёт Гром, отстреливаясь от очередной мокрицы. – Прикрой слева!

Кракш отрывается от мокриц, подбегает, бьёт сороконожку сразу тремя руками – два удара по голове, третий ломает сегмент. Тварь дёргается, падает, но тут же встаёт, и кисти её продолжают шарить, хватать.

– Она живучая, как таракан! – выдыхает Гром, перезаряжая автомат.

– Тараканы хотя бы не плюются кислотой! – кричит Марк, уворачиваясь от очередной струи. Его куртка уже дымится на плече – задело.

А в это время летающий шар набирает высоту и начинает пикировать прямо на дом. Я вижу, как его щупальца вытягиваются, как глаза вращаются быстрее, как воздух вокруг него начинает дрожать от той силы, с которой он его рассекает.

– Вижу! – кричит Катя, хотя ей никто ничего не говорил. Взлетает выше, создаёт вихрь, но шар прошивает его насквозь. Щупальца бьют в разные стороны, одно из них в который раз задевает край крыши, и я слышу, как внутри дома что‑то падает и разбивается.

– В дом не попади! – орёт Клавдия Петровна и замахивается половником, будто собирается бить по шару, хотя он в тридцати метрах от неё.

– Я стараюсь! – отвечает Катя, но я вижу, что она выдыхается.

Гром с охраной отстреливаются от мокриц. Пули отскакивают от панцирей, визжат рикошетом, одна из них чуть не попадает в Леонида. Он матерится, отползает.

– Извини! – рявкает Гром.

Одна из мокриц всё‑таки подыхает – Лена всё ж таки высмотрела щель в панцире.

– Туда! – кричит она, тыча пальцем. – Между вторым и третьим сегментом, где соединение!

Гром даёт короткую очередь, три пули заходят в щель. Тварь дёргается, заваливается набок, лапки её жалко шевелятся. Зелёная жидкость вытекает из‑под панциря, шипит на земле.

– Есть! – выдыхает он и переводит дуло на следующую.

Скелет мамонта тем временем ломится к воротам. Три хвоста хлещут воздух, жала полосуют воздух. Краг‑старший оставляет сороконожку Кракшу и перехватывает мамонта. Каменные руки вцепляются в кости, скрежет слышно даже отсюда. Один хвост жалит крага в плечо. Каменная крошка летит во все стороны, и краг вздрагивает – впервые я вижу, чтобы он вздрагивал… от боли?

Пользуюсь короткой паузой – перебегаю к крыльцу, приседаю за углом. Голова гудит, в глазах рябит – вот, что значит давно не тренировался. Надо беречь силы. И постараться избавиться сначала от самых лютых.

Например, от сороконожки. У этой нить ещё толще, чем у шара, скрученная, будто канат. Скелет мамонта – у этого персонажа нить самая толстая, и ещё пульсирует так, как шланг, явно подкачивает энергию откуда‑то издалека. С мокрицами проще.

Выхожу напротив сороконожки, пока парни отвлекают тварь стрельбой. Концентрируюсь, собираю волю в кулак, направляю импульс. Нить дёргается, но не рвётся. Неужели так и не смогу? Давлю сильнее – голова мне тут же подсказывает, что когда‑нибудь скоро может так и лопнуть. Ещё усилие – гори в аду, тварь! – и нить поддаётся, трещит! Но… не разрывается. Может, только истончается чуть‑чуть.

– Чёрт! – выдыхаю я, вытирая пот со лба.

– Что? – спрашивает Ирина, на лице столько тревоги, будто я выгляжу пострашнее этих уродцев.

– Не могу порвать. Слишком мощные. Их не просто выпустили и забыли выключить, кто‑то их питает оттуда, из‑за разломов.

– Хреначь «Сферу»! – кричит Лена. – Отрежь хотя бы часть!

Киваю. Концентрируюсь снова. Создаю полупрозрачную сферу прямо поперёк её туловища, между сегментами. Уплотняю её стенки, и – хлоп! – тварь разрезает пополам. Верхняя часть ещё дёргается, кисти скребут по земле, но жить ей осталось секунды.

Убираю сферу, тут же создаю новую в другом месте, отрезая трёх мокриц от остальных. Твари внутри бьются о стены сферы, кислота разбрызгивается, но не пробивает.

– Лена! Огонь по этим!

Она даёт очередь – длинную, в упор. Пули рвут панцири, мокрицы внутри сферы подыхают одна за другой, дёргаются и затихают.

– Ещё! – кричу, но чувствую, что силы на исходе. Сфера начинает мерцать, края подрагивают. Хватаю на ходу силы из чтения связей между моими союзниками, между самим собой и монстрами, раскрываю, не давая себе паузы, третью сферу, заточив в неё сразу один из разломов. И сжимаю, как уже делал ранее. Сжимаю сферу, чтобы сжать в ней разлом как гнилой фрукт. Но разлом не уменьшается. Он пульсирует, упирается, будто кто‑то с той стороны давит в обратную сторону. Я давлю ещё сильнее – в ответ моя сфера начинает трещать, идёт рябью.

– Не идёт, – цежу сквозь зубы. – Кто‑то не даёт. Сопротивляется.

Тварей тем временем становится больше. Из разломов лезут новые – какие‑то летучие твари с крыльями, похожими на лопухи, мелкие зубастые шарики, которые прыгают и кусают всё подряд. Один такой вцепляется в ногу охраннику, тот кричит, падает, кровь заливает штанину. Тварь не отпускает, вгрызается глубже.

– Шестаков! – орёт Гром. – Раненый!

Врач Шестаков и Игорь уже бежит туда оба, перепрыгивая через обломки, уворачиваясь от струи кислоты. Вдвоём отдирают тварь от ноги охранника – та сопротивляется, пищит, впивается глубже. Игорь сжимает её так, что она лопается прямо в руке. Его пальцы в крови – в своей и не только. Шестаков накладывает жгут, бормочет что‑то успокаивающее.

– Держись, парень, – говорит он. – Жить будешь.

Кракш отбивается от трёх мокриц сразу – его шесть рук уже как мельница, он крушит их одну за другой. Но одна из тварей всё‑таки подкатывается под ноги, сбивает его. Краг‑старший подхватывает его, ставит на ноги, и я вижу, что у старшего на груди глубокая трещина, из которой сочится тусклый свет.

– Артём! – кричит Ирина. – Они не выдержат!

Игорь подхватывается, бежит к ним. Но в этот же момент новая мокрица катится прямо на него, и он вынужден притормозить и отбиваться ножом, не добежав до Крагов.