Я жил в суровый век - Нурдаль Григ - Страница 96

Берег был широкий, каменистый, грязь под камнями делала их неустойчивыми и скользкими.

Он не видел ни души — ни единой старухи, ни одного ребенка в окнах или на террасах домов.

Он собирался пройти к площади знакомым проулочком, перебежать ее и выйти из Санто-Стефано правее дороги на Канелли. Пусть это район красных, и девяносто девять из ста, что Мильтона остановит их патруль: «Кто ты такой, из какого отряда, почему в штатском, что делаешь в нашей зоне, знаешь ли пароль?..»

Он прибавил шагу, спеша по откосу, покрытому гнилыми клоками крапивы, к началу проулка, как вдруг услышал рокот моторов. Автоколонна двигалась на большой скорости — шесть-восемь грузовиков, пожирающих последний участок дороги перед Санто-Стефано. Считай, они были уже в селении, но оно молчало. И вдруг из дома над берегом, повыше Мильтона, выскочил полураздетый человек и бросился по камням к Бельбо. Он бежал так быстро, что галька брызгала у него из-под башмаков, словно пули. Он махнул через речку вброд и в одну секунду скрылся за деревьями у подножия холма.

Судя по звуку моторов, автоколонна сбавила скорость, чтобы повернуть на площадь. И Мильтон рванулся к реке — туда, где берег был не совсем голый и где легче было спрятаться. Что-то грохнуло у него за спиной, но не выстрел, а скорее всего захлопнутая ставня. Он прыгнул в воду, до того студеную, что у него захватило дух и потемнело в глазах. Он пересек речку вслепую и, едва ступив на берег, упал за куст папоротника. Первым делом окинул взглядом холм, сзади все было спокойно, и он повернулся и стал наблюдать за деревней.

Моторы заглохли, и тотчас Мильтон услышал, как солдаты с топотом спрыгивают на землю, обегают для проверки площадь, услышал команды офицеров. Это были санмарковцы, стоявшие в Канелли.

Потом он их увидел. Из-за угла крайнего дома слева вынырнули несколько солдат с уже собранным пулеметом на руках и затрусили к мосту через Бельбо. Мильтон начал отползать подальше от моста, до которого было шагов шестьдесят, не больше.

Они установили пулемет под перилами, провели стволом по всему торсу гигантского холма, пирамидой нависшего над Бельбо, и, наконец, взяли на прицел последний поворот дороги на холм, с которого спустился Мильтон. Вскоре с площади пришел офицер. Похоже, он одобрил действия солдат и принялся болтать с ними, явно заигрывая, зарабатывая популярность. Офицер снял берет, пригладил рукой светлые волосы и снова надел берет.

Вот она, подходящая плата за Джордже, думал Мильтон. Но было совершенно ясно — ему не то что офицера, но даже последнего из его солдат не заполучить, а ведь Мильтона и такой вариант устроил бы. Солдаты только что появились, еще и пяти минут не прошло, а Мильтон уже знал: их появление, близость возможной добычи, остановившейся на полпути к нему, лишь удлинит его дорогу к Канелли, заставит долго лезть в гору, вместо того чтобы идти равниной; и при одной мысли об этом он почувствовал себя муравьем, вынужденным огибать валун.

В ботинках хлюпает вода, Мильтона бил озноб — до судорог, до спазм, как будто его рвало на пустой желудок. Он почувствовал надвигающийся приступ кашля и упал головой на согнутую в локте руку, почти впечатав рот в грязь, чтобы приглушить кашель. Он кашлял взрывами, надсадно, корчась на земле, будто пронзенная змея, веки зажмурены — и на их черном небосводе дрожат звезды, вспыхивают красные и желтые молнии. Потом, оторвав от земли грязные губы, он снова поднял глаза на мост. Солдаты ничего не слышали, они курили, ощупывая взглядом каждую складку на скате пирамидального холма. Лейтенант вернулся на площадь.

Мильтон испугался, что потерял пистолет, когда прыгал по камням или перекатывался с боку на бок. Затаив дыхание, он медленно поднес руку к поясу и резко опустил на кобуру. Пистолет был на месте.

На колокольне пробили время — семь часов. Пробили еще раз. Ни один штатский еще не показывался — будь то самое невинное дитя, столетняя старуха, какой- нибудь калека. Линия домов, обращенных к реке, напоминала фасад кладбища. Мильтон представил себе солдат, расхаживающих по площади, и в двух барах их командиров, пьющих горячий кофе или шоколад и измывающихся над официантками: «У тебя дружок партизан. Ну- ка, расскажи, как вы с ним в обнимочку лежите, мы тоже хотим знать партизанский способ».

Новые солдаты в поле зрения не появлялись. Мильтон по-прежнему не спускал глаз с тех, что были на мосту. Они курили одну сигарету за другой, оглядывая окрестности. Вот их как будто заинтересовало что-то на берегу — выше моста, в направлении церкви. Мильтон тоже вытянул шею в ту сторону, глядя под арку моста, тщетно пытаясь понять, что там может быть интересного. Но тут один из солдат расхохотался, за ним начали смеяться остальные. Через некоторое время другой солдат вдруг показал пальцем на подножие пирамидального холма, и два его товарища метнулись к пулемету. Но пулемет молчал, и через секунду все, бросившись к шутнику, хлопали его по спине.

Ничего не выйдет. Предположим, кому-нибудь из солдат приспичит справить нужду, и он спустится на берег; допустим даже, кто-то, щеголяя храбростью, один дойдет до начала пустынной дороги, ведущей на холм, — все равно Мильтон ничего с ним не сделает. Разве что пристрелит, если получится.

Он опять закашлялся — громко, без предосторожностей, а когда кашель отпустил, стал отползать к подножию холма. Добравшись до тополиной рощицы, поднялся во весь рост, спина хрустнула, как сухой тростник. По первой попавшейся на глаза тропинке двинулся вверх. Он все еще был в радиусе обстрела, не иначе, но с моста, где стоял пулемет, ни один солдат не мог разглядеть его на темном фоне холма. Мильтон поднимался, согнувшись, медленным шагом, спокойный до безразличия, дрожа и качая головой. Он разговаривал сам с собой — громко, отрывисто:

— Они перерезали мне дорогу. Они вынуждают меня делать сумасшедший крюк. А я болен. Домой, домой. Все равно мне никогда не узнать. Его уже расстреляли.

Грудь, живот, колени Мильтона жирным слоем покрывала грязь. На ходу он попробовал счистить с себя хотя бы часть тошнотворной грязи, но одеревеневшие пальцы не слушались его.