Укрепрайон (СИ) - Романов Герман Иванович - Страница 1

Укрепрайон

Пролог  

Глава 1

Припекало — вторая половина июня была жаркой, стояла солнечная погода, пронзительно голубое небо как говорили в старину — «выстиранное», ни единого облачка, и даже птиц не видно. Да что там ласточки, даже писка вездесущих комаров в лесу не слышно, попрятались кровососы, вечера ждут. Со всех сторон давно заброшенную карьерную выработку обступили высокие березки — листва потеряла липкость, пора заготавливать веники, только никто из селян теперь суда не сунется, солдаты и те смотрят угрюмо, сидят в пропотевших майках, отложив лопаты — перекур дело святое, вот и дымили сигаретами служивые, только молча. Никаких обычных шуточек не слышно, и разговоров тоже — перебрасываются парой фраз и замолкают, глаза, будто в глубину души смотрят, и там в одну точку направлены — хотя парни повидали виды, давно в эксгумациях участвуют.

Но тут место страшное по своей лютости, с таким прежде никогда не сталкивались. Стоило только лопатами снять верхний слой мха и травы, что покрывал песчаную выработку, так сразу пошло захоронение, кости и черепа с обрывками одежду вперемешку. Работы прекратили — военные и «поисковики» отошли, у захоронения остались двое в полевом обмундировании — молодой капитан и старик, юркий как живчик, худощавый и жилистый. Лет семидесяти пяти на вид, но может быть и больше — тут уже затруднительно сразу определить, но явно «высушенный» когда-то войной, в блеклых глазах давно сама смерть отложила свой отпечаток.

— Теперь понятно, что произошло здесь. Смотри сам, Дима — вот эти обрывки обычные большие пижамы, облачение пациентов. Это останки докторов, обрывки халатов разбросаны — их расстреляли вместе с сумасшедшими, хотя, судя по всему, фашисты сочли виновными только этих несчастных женщин, да старого врача, судя по всему, еврея. Да, именно так, иначе объяснить трудно, а это как стеклышки в мозаике. Понятно — вот как раз тот, из-за укрывательства которого и произошла эта массовая казнь.

Голос старика звучал глухо, но твердо, и отнюдь с не наигранным спокойствием, просто довелось ему повидать в жизни столько чудовищного, что нынешняя реальность, когда под ногами месиво из человеческих останков воспринимается несколько отстраненно, без излишних эмоций, даже хладнокровно. Впрочем, так свойственно некоторым пожилым людям, прошедшим очень суровую и жестокую школу жизни. А «дед» как все знали, три года отвоевал в Афганистане в составе 40-й армии, был дважды за «речкой». Потом дослужился до полковника уже при «батьке», и даже сейчас, в преклонных годах, принимал самое живейшее участие вот в таких выездах. Его ценили за профессионализм высшей пробы — таких экспертов с огромным опытом, что занимался подобными делами с восьмидесятых годов почти не осталось.

Капитана Михевича, заместителя командира роты 5-го отдельного батальона вооруженных сил Республики Беларусь, картина массовой казни не смутила — в свои тридцать лет мужчина уже участвовал в десятках подобных работ по вскрытию захоронений давно миновавшей, ровно восемьдесят пять лет прошло, войны, в которой погиб каждый третий из белорусов. Дело в том, что по указанию президента перезахоронением жертв занимались уже не одни поисковые отряды, а сама армия, и людей в эту часть подбирали соответственно поставленной задаче. «Поисковики» находили именно такие места, выявляли их, и если обнаруживали останки людей, сразу же вызывали военных. И это правильно — в земле до сих находили множество взрывоопасных предметов, неразорвавшихся снарядов и мин, которые могли снова «сеять» смерть. А тут убитые люди, участь которых была страшной!

Кости и раздробленные черепа, ужасающее месиво в песке — для казни не выкапывали могилу, она нашлась в самом песчаном карьере, заброшенном после начала той войны. Судя по не истлевшим обрывкам полосатой ткани, которые имелись во множестве, стало понятно, куда девались пациенты сельской психиатрической больницы в июле 1941 года — немцы их отвели именно сюда, где убили всех. А саму лечебницу с сельцом сожгли спустя полтора года — каратели зверствовали, уничтожили всех жителей подчистую. Таких селений в Белоруссии множество, и над ними давно колышутся высокими кронами густые леса, возросшие на местах трагедий многих несчастных. Фашисты казнили людей за одну связь с партизанскими отрядами, и довели народ до состояния крайнего ожесточения, когда ненависть «перехлестывала» через края мутной волной. Да и само слово «Хатынь» запомнили поколения — как и тех, кто убивал несчастных, жег их живыми в огне.

А тут психически больных людей умертвили — судя по размерам захоронения десятка четыре, и с ними пять-шесть медиков, кроме пожилого мужчины, все женщины, что лечили и ухаживали за пациентами. Да и вряд ли в затерянной среди живописных дубрав районной «больничке» было больше народа. Скорее, даже меньше — полсотни душ очень много для таких случаев.

Но один костяк выбивался из картины, его не должно быть, но он там находился — в военной форме, причем отнюдь не красноармейца или из числа комсостава РККА. В глаза сразу же бросились широченные петлицы с двумя тусклыми звездочками на каждой — знаки различия генерал-майора, да еще галун на рукаве из металлизированной нити хорошо сохранился. Сапог рядом не видно — но оно и понятно, хромовая обувь была в те времена страшно дорогой, и сами немцы ее сняли, «прибарахлились». На обрывках истлевшего кителя нет никаких наград, а ведь должны быть, в любом случае военные такого ранга получали в 1938 году медаль «ХХ лет РККА».

— Генерала даже в больничную пижаму переодеть не успели — в кителе оставили. И заметь — всех убивал профессиональный палач, с характерным почерком — следовал один выстрел в затылок, место входа пули схожее, движения отработанные, выверенные долгой практикой, так сказать. Заметь, никто из жертв не сопротивлялся, видимо, демонстрация всех морально сломила. Стреляли в лежащих людей, уложив первый ряд в выработку. Засыпали песком, пригнали новую партию — расстреляли, и снова присыпали. Потом третья очередь — всех укладывали ровно, и жертвы покорно ложились, никто не оказывал сопротивления, как в том фильме, который нам давали для ознакомления в восемьдесят третьем году, кинохроника снималась операторами айнзацгрупп СС. И все — устроив три «наката», забросали песком, обрушив края. Уже сами немцы «потрудились» — иначе бы про место этого расстрела узнали местные жители, при подобных акциях свидетели всегда остаются. А так никто ничего не услышал — наверное, поверили поначалу, что больных увезли на лечение в Германию, в июле сорок первого еще не догадывались, какие «милости» всех вскорости ждут от оккупантов.

Старик зло ощерился, впервые эмоции прорвались — в блеклых глазах расплавленным воском застыла влага. Но быстро взял себя в руки, наклонился, поднял широкую петлицу с двумя черными по цвету звездочками. Зачем-то обнюхал, потер пальцем, тихо произнес:

— Песок обеспечил сохранность, иначе бы все проржавело и сгнило, а тут место сухое, влага вниз уходила. Что ж, теперь пусть в архивах выясняют, кто из врачей работал, и может быть сохранились где-то записи — хотя сильно сомневаюсь, что можно хоть что-то найти, тут без шансов.

Сказал, как отрезал — за долгие годы все давно поняли, что если «дед» вынес свой окончательный вердикт, так оно и будет, слишком большой у него опыт. Вот только следующие слова удивили капитана.

— Но саму личность генерал-майора можно считать с этой минуты установленной — тут убили командира 50-й стрелковой дивизии РККА. Мой полный тезка, чему сам несказанно удивлен — но в жизни порой случаются столь невероятные совпадения. Я ведь заранее знал, кого могу здесь найти, вот и собрал предварительно информацию, ошибки быть не может. Помешался генерал в конце июня, тронулся рассудком в те страшные дни, как и многие другие бойцы и командиры — от ужаса психика не выдерживала, подобных случаев зафиксирована масса. И, находясь в окружении, комдив стал стрелять в своих подчиненных, в воспаленном воображении считая тех немцами. Впал в буйное помешательство, ранил бойцов и офицеров, одного даже убил — кое-как разоружили, отобрав пистолет, и связали.