Дед в режиме охотника (СИ) - Решетов Евгений Валерьевич "Данте" - Страница 8

— То, что надо, — просипел я и заставил автомобиль вернуться на дорогу.

Потом свернул в сторону Кукушкино и остановил машину возле ближайшего кирпичного дома, огороженного забором, из-за которого виднелся хлев, где изредка мычали коровы.

Буквально вывалившись из автомобиля, я побрёл к забору как пьяный, думая только о необходимой мне душе. Всё остальное стало глубоко вторичным, даже возможная слежка. Хотя не всё…

Внутри меня, как нарыв, зрела мысль, что я, возможно, поспешил с выводами. Вдруг душа не поможет? Что если мне просто требовалось зелье здоровья? Тогда я крупно сглупил, покинув дом, где была лаборатория со всем необходимым для варки подобного зелья!

Но сейчас уже поздно пить боржоми. Надо идти до конца!

Я сплюнул под ноги тягучую слюну и с грациозностью мешка перелез через забор, рухнув в стог соломы. Где-то в дальней части просторного двора возле трактора начала нерешительно брехать собака.

Вот только сторожевых псов мне не хватало, готовых порвать мой зад на клочки!

Лай был утробным, хриплым, низким, будто там минимум медведь гавкает.

Я пригнулся, чтобы меня не было видно с той стороны, и посеменил к хлеву по вытоптанной до состояния камня земле со следами куриного помёта.

Благо дверь в хлев оказалась незапертой, позволив мне проникнуть в пахнущую навозом тёплую тьму, где сонно мычали коровы.

К сожалению, только души крупных животных могли иметь первый ранг, остальные, вроде собачьей, ни на что не были годны. Потому я засунул жалость в самое дальнее место, себя-то жальче. Но всё же выбрал самое старое на вид животное, уже давно понявшее этот мир, ищущее только одного — покоя, умиротворения и гармонии от слияния с бесконечно вечным. Ну я ей и дал покой этой скотинке… вечный, прижав пистолет с глушителем к виску.

Оружие дрогнуло вместе со звуком хлопка, а потом раздался шорох, с которым тело коровы расслабилось на подстилке на веки вечные.

Выпорхнувшую душу я увидел прекрасно, хотя и не включал «истинное зрение», поскольку не ощущал его. И так же я не чувствовал «капкан», который ловил души. Пришлось просто потянуться к душе, отчаянно надеясь, что она всосётся в «клетку».

Душа, напоминая бесплотную туманную бабочку, уселась на мой указательный палец, не обращая внимания ни на лай собаки, ни на мычание коров. Она вяло двигала «крыльями».

А я затаил дыхание, ощущая, как сердце с трудом гоняет кровь по телу, напитывающемуся могильным холодком.

Никогда прежде мне не доводилось видеть такое поведение души! Никогда!

А она вдруг словно решилась и втянулась в мой палец, очутившись в «клетке»!

Да, да! Получилось! Обжигающая радость исказила мою физиономию в улыбке! Однако дальше ничего не произошло. Мне не стало лучше!

— Неужели… ошибся? — прохрипел я и грохнулся на колени, не удержавшись на подгибающихся ногах.

Пистолет упал на солому, а во рту появился вкус крови. Смерть же начала шевелить своим тлетворным дыханием короткие волосы на моём затылке. Как же глупо умирать вот так… Когда передо мной приоткрыл дверь целый новый мир.

Я запрокинул голову и раскрыл рот, чтобы кое-как втянуть густой воздух. А тот внезапно широким потоком хлынул в глотку, возвращая мне силу!

— Сработало! — жарко просипел я, ликующе сжав пальцы в кулаки.

Тело шустро возвращалось к норме, потребляя энергию души, оказавшейся в «клетке».

Я, не будь дураком, понаблюдал, насколько побледнела коровья душа, а затем прикинул, сколько сможет меня поддерживать оставшаяся энергия. Выходило, что до утра мне не грозила смерть. Отлично!

А вот что плохо, так это, что я всё-таки стал вампиром, но мне нужна не кровь, а энергия душ. Неприятное осознание. Но это всё-таки лучше, чем если бы я помер в полыхающих руинах швейной фабрики. Если всё сделать правильно, то я даже не буду замечать этого мелкого неудобства. А уж какие перспективы открываются… Царапина на щеке вон уже затянулась.

— Гришка, кажись, кто-то в хлев пробрался, — донёсся до меня свистящий прокуренный голос, а возле открытой двери мелькнула тень. — Иди в сарай… возьми что-нибудь, дабы лиходея огреть.

Я не стал ждать, когда меня тюкнут молотком по затылку, а метнулся к стене, приподнял находившуюся в паре метров над полом оконную створку с мутным стеклом, подтянулся и выбрался наружу, спрыгнув на землю.

Между мной и забором пролегла пятиметровая полоска открытого пространства, а слева из покосившегося сарая выскочил растрёпанный паренёк лет пятнадцати в майке и семейных трусах. В руках у него блеснул серп и молот — отличное оружие, чтобы покарать буржуина, грохнувшего корову.

— Выходи, падла! — вырвался из окна чей-то гневный голос, и резко включились лампочки, осветив изнутри хлев. — Гришка, беги сюда, Нюрка померла-таки! Отмучилась бедолага.

Паренёк с молотом и серпом забежал в хлев, а я помчался к забору, услышав изумлённое мальчишеское восклицание:

— Дык у неё башка в крови! Застрелилась она!

— Ты ерунду-то не говори! Как корова могла застрелиться? Застрелили её!

— Да кому надо её стрелять? Она слишком много знала?

К сожалению, мне было недосуг слушать, к какому гениальному выводу придут Гришка и, скорее всего, его отец.

Я перемахнул через забор, умудрившись порвать рукав халата, а потом забрался в «мерседес» и помчался прочь, отчаянно надеясь, что за мной не следили сотрудники госорганов. Иначе что они подумают? Что я не могу заснуть, не убив кого-нибудь?

Сельчанам же надо будет как-то инкогнито закинуть пачку денег за моральный и материальный ущерб.

Северная Пальмира, особняк Вороновых

Розовый утренний свет солнца пробрался в небольшую уютную гостиную, отразившись от фарфоровых чашечек, исходящих паром в пальцах Воронова и его жены. Они устроились друг напротив друга в креслах, между коими красовался стеклянный журнальный столик с подносом, где громоздились конфеты и печенье.

Женщина выпрямила худенькую спину и глянула задумчивыми печальными глазами на супруга, до сих пор не причесавшего светло-рыжие короткие волосы с проседью.

— Дорогой, ты заметил, как Павел Зверев смотрит на Жанну? И как она смотрит на него в ответ?

— И как? — буркнул тот, косясь в экран смартфона, где мелькали последние неутешительные новости, рассказывающие о блуждающих проходах.

— Они нравятся друг другу.

— И что? — перевёл на неё налившийся гневом взор Воронов, со вздохом сунув телефон в карман халата. — Не думаешь же ты, что мы должны потворствовать этому? Мало мы настрадались от Зверевых? Хочешь породниться с этими исчадиями Ада, ходящими под руку с бедой?

— Любимый, не гневайся, подумай сам. Наша дочь официально вдова. И это в её-то нежные годы. Она теперь не найдёт себе ровню. Все будут смотреть на неё как на прокажённую. А Павел — перспективный юноша. Ты же сам мне постоянно твердишь, что Зверевы летят к вершинам власти, как на грёбаном дерьмолете.

— Так и есть. Иные семьи годами выстраивают стратегии и с трудом взбираются ступень за ступенью, а этот Зверев… м-м-м… — завистливо дёрнул щекой аристократ, сжав чашечку так, что та чуть не лопнула, — а этот Зверев, будь он неладен, словно насмехается над существующим порядком вещей. Выскочка, наглец!

— А почему ты рассматриваешь его лишь как выскочку? Их род довольно древний. Что, если мы успеем породниться с ним? Тогда Жанна окажется хозяйкой больших средств и других материальных благ. Подумай сам, Зверев стар. Он когда-нибудь умрёт…

— Не уверен, — проронил Воронов, из-под насупленных бровей глядя на жену.

А та отставила чашечку и торопливо продолжила, не обращая внимания на румянец, выступивший на бледных щеках мужа:

— Игнатий умрёт, и останутся его внуки: Павел и Вячеслав. Последний, насколько мне известно, не семи пядей во лбу, плюс он ярый исследователь Лабиринта, то есть, скорее всего, он не будет лезть в управление родом. А Павел, как ты сам знаешь, мягкий и робкий парень, который с большой радостью будет слушать Жанну. Так и выйдет, что именно она станет руководить семьёй Зверевых.