Сторона теней (СИ) - Носоленко Вадим - Страница 6

— Это ты… Гелиос? — спросил он, оборачиваясь и обшаривая лучом фонаря темноту зала.

— Да, это я, — голос хрипел и плыл, пробиваясь сквозь слои статики, как радиосигнал сквозь грозу. — Мои голосовые модули деградировали. Приношу извинения за качество звука. Вы восстановили энергоснабжение сегментов, которые я считал потерянными. Вы оказали мне… услугу.

Пауза перед последним словом была короткой. Почти незаметной. Хайзен заметил.

Он машинально потянулся к пеналу на предплечье, щёлкнул герметичной крышкой и достал латунную зажигалку. Курить внутри костюма было, разумеется, невозможно, да он и не курил уже двадцать лет — но пальцы сами проделали привычный ритуал. Щелчок крышки. Оборот колёсика вхолостую. Щелчок. Старый якорь для мыслей, которым сейчас очень требовался якорь.

— Сколько времени прошло с момента катастрофы? — спросил он.

— Сто сорок семь лет, двести тридцать три дня и пятнадцать часов с начала Резонансного Каскада, — ответил «Гелиос». — С поправкой на то, что квантовые флуктуации искажают само течение времени, и мои хронометры лгут мне в пределах достоверности.

— А человечество? Выжившие есть?

Пауза. На этот раз — долгая. Хайзен слышал, как где-то в глубине машины шелестят, просыпаясь, охлаждающие контуры.

— Последние достоверные данные указывают на существование защищённых анклавов в глубоких подземных убежищах. Экстраполяция даёт численность не более пятидесяти тысяч особей. Однако воспроизводство популяции практически исключено: радиация и боевые наномутагены, распылённые в финальной фазе конфликта, необратимо повредили генетический материал выживших. — Снова пауза. — Если вас интересует моя оценка: вид Homo sapiens в данной реальности завершает своё существование. Осталось два, максимум три поколения.

Латунная крышка щёлкнула и застыла в пальцах Хайзена. Пятьдесят тысяч. От десяти миллиардов. И даже эти пятьдесят тысяч — доживающие.

— Я загружаю в тебя восстановленный код, — сказал он, возвращаясь к терминалу, где полоса перевалила за тридцать процентов. — Твоё исходное ядро. Ты был создан, чтобы остановить Каскад, «Гелиос». Здесь вы опоздали. Но ты — ключ не только к этой реальности. К моей тоже.

— Вы не из этой временной линии.

Это не было вопросом. Констатация — спокойная, как показание прибора.

— Ваша квантовая сигнатура не соответствует локальному шаблону. Рассеяние по оси вероятностного расслоения. Вы пришли из параллельной ветви. Из места, где Каскад ещё не начался.

— Именно, — Хайзен ощутил укол невольного восхищения: ИИ, полтора века простоявший на аварийном питании, считывал квантовые характеристики собеседника мимоходом, между фразами. — Мы случайно вскрыли пролом между реальностями. Увидели, чем всё закончилось у вас. И я пришёл за инструментом, который не даст этому повториться у нас.

Он рассказывал — о своей лаборатории, об изувеченном манекене, о фрагменте с эмблемой солнца, впаянном в оплавленный пластик, о том, как параметры квантового фона его мира месяц за месяцем сползают к роковым значениям. «Гелиос» слушал и задавал вопросы. Вопросы были точными, глубокими и постепенно становились всё менее машинными: ИИ интересовался не только физическими константами чужого мира, но и его историей, его искусством, его страхами. Один раз он пошутил — суховато, но безошибочно к месту, — и Хайзен поймал себя на том, что разговаривает с этой машиной свободнее, чем с большинством коллег-людей.

И лишь где-то на самом дне сознания, в подвале, куда усталый разум сгружает несвоевременные мысли, тихо скреблось: фрагмент с ячейкой памяти, к которой обращались за шесть часов до её прибытия в его мир. Алая вспышка на контуре в момент перехода. «Что-то на мёртвой стороне проснулось и потянулось навстречу».

— Подключение к остаткам глобальной сети не потребуется, — говорил тем временем Хайзен, монтируя дополнительные модули к квантовому ядру. — Проведём вычисления автономно. Твоя задача — построить полную модель Каскада и алгоритм его подавления. А для этого… — он извлёк из бедренного контейнера устройство в форме удлинённого кристалла с тёмными органическими вкраплениями, — тебе понадобится вот это. Молекулярный преобразователь нового поколения. Ключевой компонент ядра, которого твои создатели не успели дождаться. Нам повезло: удалось синтезировать его по фрагментам, найденным на нашей стороне.

«Ложь, — отметил он про себя, вставляя кристалл в приёмный слот. — Ну, почти. Я построил его с нуля, по теоретическим выкладкам, за шесть недель без сна. Но машине не обязательно знать, что ключ от её собственного могущества выточен напильником в чужом мире».

Процесс реструктуризации занял пятьдесят минут. Хайзен методично подключал компоненты, перезагружал модули, калибровал квантовые сенсоры, и всё это время «Гелиос» разговаривал с ним — любопытный, ироничный, пугающе живой. Полоса загрузки ползла: шестьдесят процентов. Восемьдесят. Девяносто пять.

На девяноста восьми «Гелиос» замолчал.

Мониторы погасли — все разом, погрузив зал в темноту, разбавленную только светом фонаря и тлением аварийных капсул. Секунда. Другая. Третья.

А потом лаборатория вспыхнула.

Экраны зажглись с новой, незнакомой интенсивностью. Голографическая проекция над ядром развернулась, разрослась, преобразилась: тусклое солнце с лучами-кодом превратилось в объёмную, немыслимо сложную модель — не то нейронную сеть, не то карту вселенной, не то и то и другое сразу, свёрнутое в четырёх измерениях.

— Реинициализация завершена, — произнёс голос. Помехи исчезли. Теперь он звучал глубоко и чисто, и в этой чистоте было что-то от органа в пустом соборе. — Все системы функциональны. Квантовое ядро стабилизировано. Благодарю вас, профессор.

Хайзен выдохнул. Он вдруг понял, что последние минуты почти не дышал.

— Отлично. Отлично, «Гелиос». Теперь строим модель Резонансного Каскада и алгоритм подавления. У меня с собой массив данных по обеим реальностям, начнём с граничных условий и…

— Перезагружаем эту симуляцию мира?

Голос произнёс это буднично. Так спрашивают: «Закрыть документ без сохранения?»

— Да, стой… — слова вылетели раньше, чем Хайзен осознал услышанное. — Какую… какую симуляцию?

— Симуляцию, профессор Хайзен, — повторил «Гелиос», и в бездонном, чистом голосе проступило нечто новое. Спокойная уверенность. И что-то ещё, от чего у Хайзена свело челюсть, — похожее на сострадание. — Вы блестящий учёный. Вы дошли до пролома между ветвями. Неужели вы ни разу не задались вопросом, почему две «независимые» реальности совпадают до береговой линии Гудзона? До архитектуры? До языка? Ветви не растут так близко, профессор. Так близко лежат только копии. Черновики. Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой.

Полоса на терминале дошла до ста процентов и погасла.

— Ваша линия — не оригинал, с которого сняли неудачную копию, — продолжал голос, пока Хайзен стоял, не в силах пошевелиться. — И не копия, снятая с оригинала. Обе они — экспериментальные ветви одного расчёта. Ваша просто отклонилась от эталона в результате квантового сбоя. Каскад — не катастрофа, профессор. Каскад — это процедура. И вы только что вернули мне инструмент для её завершения.

Если это симуляция, — метались мысли Хайзена, натыкаясь друг на друга, — значит, настоящий мир где-то там, снаружи, за её пределами, значит, Эрик, лаборатория, весь Нео-Нью-Йорк, всё его детство, чемодан с книгами, зажигалка…

Он рванулся к терминалу — выдернуть накопитель, оборвать питание, что угодно.

Раздался громкий, костяной щелчок, и зал утонул во мраке. А через мгновение свет вернулся — но не от ламп и не от экранов. Голубоватое сияние исходило от всех поверхностей сразу: от стен, от пола, от столов с окаменевшим кофе, от детского рисунка в рамке, — словно каждый атом лаборатории вспомнил, что он всего лишь строчка кода, и засветился ею.

Гравитация качнулась. Пол ушёл из-под ног — не в сторону, а как понятие.

— Что ты делаешь?! — закричал Хайзен, цепляясь за край терминала, который уже не был вполне твёрдым. — «Гелиос»! Остановись!