Палатка (ЛП) - Берк Килан Патрик - Страница 8

- Давай просто подождем немного, хорошо? Здесь, снаружи.

Он знает: она будет спорить, и не винит ее. Лес так действует на него. Холод, дождь, голод и отчаяние превратили его мозг в месиво. Масштаб того, что с ними произошло, того, к чему привела его ошибочная потребность сблизиться с семьей, просто сокрушает его. Ожидать здесь, пока Коди бродит по лесу один, испуганный, - мысль, от которой хочется вырвать собственное сердце, но он не знает, что еще делать. Жена, как и его внутренний голос, будет твердить, что он, как обычно, обходит мудрость стороной, делая ситуацию еще более трудной, чем она есть. И она будет права, а ему будет нечего ответить. Потому что единственное, что он может сказать, лишь выставит его безумцем и еще более жалким, чем позволяют его поступки:

Я боюсь ее, Эмма. Палатку. Не могу объяснить почему, поэтому, пожалуйста, не спрашивай. Просто чувствую, что это неправильно, словно кто-то нарочно привел нас сюда. Один-единственный огонек во всем чертовом лесу, в той его части, куда никто не должен соваться, - и он привел нас к пустой палатке. Это просто неправильно.

- Здесь? - переспрашивает Эмма. - Чтобы мы снова промокли до нитки? Да что с тобой такое?

Чтобы выиграть время и подобрать ответ, способный ее утихомирить - если такой ответ вообще существует, - он осторожно направляется к ближайшему из маленьких валунов. Ему нужно присесть, снять нагрузку с ног - такое чувство, будто задники походных ботинок протерлись до костей. Но когда он приближается к валуну, то видит, что это вовсе не валун, а какой-то кустарник. Еще шаг - и луч фонаря выхватывает что-то вроде перекати-поля, только более плотное по структуре и гораздо крупнее, чем он когда-либо видел. Оно доходит ему почти до пояса.

- Эмма, иди посмотри на это, - говорит он, поднимая фонарь на уровень плеча и направляя луч вниз, как механик, изучающий внутренности проблемного автомобиля.

- Что еще?

Несмотря на холодное ощущение страха, ползущее, как дождь, по затылку, Майк очарован своей находкой.

Объект перед ним - грубый овальный конгломерат из травы, палочек и грубых тонких волокон, которые он опознает как шерсть животных. Когда он, пробуя на ощупь, осторожно проводит рукой по поверхности этого плотно сплетенного комка - прутья скользкие и твердые под дождем, - его снова переносит памятью в юность, на этот раз на урок биологии миссис Эджертон, когда она заставляла их всех изучать совиные погадки - отрыгнутые хищными птицами комки шерсти и костей. Он помнит, как его тошнило, когда он разрывал маленький волосатый бурый ком спрессованных непереваренных останков, - и как чувство чуда охватило его, когда он увидел то, что открылось ему: несколько гладких крошечных камешков, высохшие останки насекомых и скелет мыши. Неперевариваемый материал, - объявила классу миссис Эджертон своим фирменным высокомерным тоном - я всех вас лучше, - который при выделении также помогает очищать пищевод животного.

Майк качает головой. То, на что он сейчас смотрит, не может быть чем-то подобным, верно? Только если в этих местах не водятся птицы размером с его "Тойоту". Снова доверившись тому детскому чувству чуда, он зажимает фонарик под подбородком, направляя свет на вершину этой штуки, похожей на перекати-поле, упирается коленями в объект для упора - и обнаруживает, что тот достаточно тяжел, чтобы не сдвигаться под его весом, - и, осторожно просунув пальцы в решетку веток, из которых состоит внешняя оболочка, разрывает эту штуку на части. Она легко поддается, верхняя половина расходится в стороны со звуком хлопушек, и Майк отшатывается на шаг, когда удушливый запах метана поднимается невидимым облаком и окутывает его. Кашляя, он машет рукой перед лицом, глаза широко распахнуты от изумления, и, наклонившись - фонарь дрожит в его руке от коктейля из холода, усталости и ужаса, - разглядывает плоды своих усилий.

- Милая... - говорит он очень тихим голосом. - Ты не поверишь...

Его усилий недостаточно, чтобы расколоть объект полностью и заглянуть прямо в самую середину. Ему удалось лишь разорвать верхнюю часть этой громадины - но и этого достаточно. На плотно сплетенном ложе из соломы, жесткой шерсти и непереваренных остатков растений, которое он обнажил, свет выхватывает крупный фрагмент кости. И возможно, только потому, что он уже вызвал в памяти урок биологии из старших классов, он понимает: эта кость - исцарапанная, в полосах, блестящая под дождем - принадлежит не животному.

А вот красный ошейник с серебряным колокольчиком - точно животному.

Он выпрямляется, отходит от гигантской погадки и медленно ведет дрожащий луч фонаря влево - к трем другим "валунам", которые заметил, когда заходил на поляну, затем вправо - там еще два, лежат на боку, точно темные гигантские пасхальные яйца. Из одного торчит то, что он поначалу принял за сухую ветку березы, а теперь понимает: это, скорее всего, кость ноги животного - вероятно, оленя. Холодная волна заливает тело. И в шоке единственное, что проносится у него в голове, - это простой, логичный факт, до смешного очевидное наблюдение, от которого его, тем не менее, пробирает до глубины души.

Отходы следуют за кормежкой.

Он делает еще шаг назад - горло сжимается от неодолимого желания заорать, пока легкие не лопнут, потому что теперь он знает кое-что еще. Пещерным людям не нужны были ни предварительные знания, ни учебники, ни здравый смысл, чтобы понять, что на них охотятся. Они чувствовали это на инстинктивном, первобытном уровне. И именно это, заключает он - даже когда его самообладание грозит рухнуть, как плохо сложенная стена, - он почувствовал, как только они ступили на поляну.

- Ау? - слышит он голос жены и понимает, что обращается она не к нему.

Звук этого слова рисует картину того, что он сейчас увидит, когда обернется, - и его тело деревенеет. Потому что, хотя то, что он только что нашел, еще не является достаточным доказательством того, что именно палатка - источник опасности, но волна ужаса, которая сейчас ползет по нему, как армия огненных муравьев, инстинкт подсказывает ему: это так. И именно на этот инстинкт ему и следовало положиться.

- Эмма, - говорит он. - Не надо.

- Я нашла вход, - отвечает она.

Оцепенение проходит, он оборачивается, и его фонарь вырезает лучом дугу света сквозь дождь.

- Эмма, нет!

Она сидит на корточках, откинув большой кожистый клапан на дальнем конце палатки - том конце, который был скрыт от них, когда они вошли на поляну. Выражение ее лица, пока она это делает, ничуть не успокаивает его ужас. Это выражение отвращения - он успел узнать его очень хорошо за время их брака с этой женщиной по причинам, которые вовсе не хотелось вспоминать. И когда она отпускает клапан, тот остается соединенным с ее пальцами длинными толстыми прозрачными нитями слизи. И хотя он чувствует, что бежит к ней, тянется, чтобы схватить и оттащить, - он не может двинуться с места. В том, что, вероятно, является признаком грядущего безумия, голос внутри его головы превращается в голос семейного консультанта - того достойного зависти доктора Уайта с идеальными зубами и дорогой одеждой, у которого, наверное, за всю его чертову жизнь не было проблем ни с женщинами, ни с мужчинами, если уж на то пошло, - произносящего слова, которые он никогда не осмелился бы сказать вслух:

Ты хотел убежать годами, ведь так, Майк? Тебе просто никогда не хватало смелости.

Нет, это не...

А теперь можешь. Потому что эта ситуация не требует смелости. Как раз наоборот. Все, что тебе нужно - поддаться своему инстинктивному желанию самосохранения и бежать. Проблема решена.

Нет. Не буду. Не могу.

Конечно, можешь. Потому что насколько бы ты себя ни чувствовал чужим раньше, сейчас ты действительно не в своей тарелке. Это не твой мир. Людям запрещено сюда приходить не просто так. И прямо сейчас ты на это смотришь. Это, Майки, определенно НЕ ТВОЙ ОТДЕЛ.

Майк роняет фонарь и, с отчаяньем выкрикивая имя жены, бежит к палатке - пятки и голени полыхают болью, паника в горле грозит задушить его. И когда он сокращает расстояние, он видит Эмму - женщину, которую, он знает, любит, несмотря на ее сомнения, сомнения консультанта и даже свои собственные, - она смотрит на него в замешательстве, ее руки все еще вытянуты перед собой в отвращении, блестящая слизь капает между пальцев. В одно мгновение, увидев его, она перенимает его первобытный ужас. Глотает, не желая ждать, чтобы узнать, почему муж ковыляет к ней в безумной панике, и пытается встать.