Палатка (ЛП) - Берк Килан Патрик - Страница 6

- Так ты это хотела сказать? - повторяет он, останавливаясь в паре футов за ее спиной.

- Просто... просто замолчи, Майк. Пожалуйста, - говорит она. - Вообще не надо было ничего говорить. Давай сосредоточимся на том, что важно. Я просто хочу найти Коди и убраться отсюда.

Она снова подносит руки ко рту, готовясь в очередной раз призвать своего блудного сына, но он хватает ее за плечи - возможно, не настолько сильно, чтобы причинить боль, но, по крайней мере, сильнее, чем она привыкла. Удивление на ее лице - прекрасная вещь. Он наслаждается им, думает, что, наверное, мог бы привыкнуть снова видеть на ее лице такое выражение - потому что он почти уверен: в последний раз она смотрела на него с уважением в тот день, много лет назад, когда он впервые открыл ей дверь. Но тогда она его еще не знала.

Сэр, вы зарегистрированный избиратель в штате Огайо? Отлично, тогда, если вы уделите мне пару минут...

Он был готов отдать ей всю оставшуюся жизнь. Но теперь, внезапно и пугающе, он больше не уверен, что это по-прежнему так. Потому что его не слишком удивило, что за годы брака у нее накопилась своя доля сомнений - даже если слышать их было больно. Такова уж логика вещей. Но ее, возможно, удивило бы, что у него есть собственные сомнения, главное из которых она швырнула ему прямо в лицо: доверие, а точнее, его отсутствие.

- Где все это было во время консультаций? - спрашивает он. - Консультаций, которые ты предложила, а оплачивал я. Где все это было, когда могло принести хоть какую-то пользу, а?

Она не встречается с ним взглядом.

- Если ты меня ненавидишь, я, наверное, это заслужил, - говорит он, даже когда она вырывается из его хватки и сверкает на него глазами. - Но у тебя никогда не было причин сомневаться в моей верности. Ответь мне хотя бы на это: были?

- Я не собираюсь сейчас этим заниматься, - говорит она и снова отворачивается.

Это пробивает его живот раскаленным стальным прутом ярости, и ему приходится бороться с желанием схватить ее и силой развернуть обратно, чтобы она на него смотрела. Но он знает: это приблизит его к опасной, запретной черте, откуда он уже никогда не сможет вернуться.

- У тебя не было проблем перечислить все мои провалы, детка, - говорит он. - Так что ты можешь хотя бы признать один из своих.

- Я не знаю, о чем ты.

Снова этот тихий голос, умоляющий о благоразумии: Не говори. Не открывай эту дверь. Не здесь, не сейчас.

Он игнорирует его, испытывая отнюдь не маленькое удовольствие, когда не просто открывает, а высаживает с петель дверь, которая долго была для него заперта, а содержимое комнаты за ней - безумной загадкой.

- По средам вечером. Куда ты ходишь?

И вот теперь она поворачивается к нему, рывком сбрасывает капюшон, ее лицо искажается выражением недоумения.

- Что?

- Ты слышала.

- Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? Сейчас?

- Да. Куда ты ходишь по средам вечером? Простой вопрос.

- Я хожу в книжный клуб. Ты знаешь.

- В какой книжный клуб?

- В какой книжный... ты с ума сошел, Майк. Окончательно. И я не собираюсь играть в эту игру, что бы это ни было.

- Да, собираешься.

В ее глазах снова вспыхивает злость, и на этот раз, несмотря на уверенность, которую ему придает его собственная обида и убежденность в измене, это заставляет его замереть - подсказывает, что, возможно, его подозрения действительно ошибочны. Но даже если нет, он не уверен, что ему когда-нибудь удастся добиться от нее признания. Ее натура всегда была сильнее.

- Тогда давай я спрошу тебя, куда, по-твоему, я хожу, Майк, - говорит она. - Раз уж ты мне не веришь.

Последний шанс, Майк. Последний шанс промолчать и избавить себя от последней лопаты могильной земли.

Но слова уже слишком высоко поднялись по горлу, слишком соблазнительно лежат на языке, чтобы проглотить их сейчас.

- Этот книжный клуб перестал собираться в библиотеке восемь недель назад. Я проверял.

Она колеблется, потом начинает отвечать, и по уродливой маске, в которую превратилось ее лицо, он понимает, что ему не понравится все, что бы она ни сказала, но тут она резко оборачивается, ахает и отшатывается от него, вытянув руку, указывая на шеренгу деревьев - или на что-то между ними.

- Майк.

Ему было непросто разжечь в себе злость. Всю жизнь он избегал конфронтации, потому что никогда не был к ней приспособлен. Потребовалось почти что признание жены в ненависти к нему, чтобы он вообще узнал, что способен на такую ярость - и даже тогда она родилась из страха быть отвергнутым, брошенным, снова оказаться в одиночестве. Но теперь он замечает, что злость быстро уходит - из-за того, что бы она там ни увидела. А когда он вспоминает, где они и что делают, стыд обжигает щеки. Господи Иисусе, Майк, - думает он. - Твой сын...

- Что там? - спрашивает он, приближаясь и следя за ее взглядом.

- Там, - говорит она, показывая на что-то меж деревьев. Ее собственная злость исчезла, сменившись хрупкой надеждой. - Видишь?

Мгновение он не видит ничего, и сердце его падает, но потом... вот оно - мягкое янтарное свечение, подмигивающее им сквозь частокол деревьев откуда-то издалека. Оно напоминает огонек корабля или бакена на темных волнах моря.

- Это он? - спрашивает Эмма, хотя знать наверняка невозможно.

- Сейчас узнаем, - говорит он и протягивает ей руку.

Она смотрит на нее мгновение, затем поднимает взгляд, встречаясь с его глазами - их лица в лунном свете белые как мел. В ее взгляде нет извинений, но нет и злости - только принятие, пусть временное, перемирия ради высшей цели. Затем она берет его за руку - ее кожа холодна, - и они направляют фонарики вперед и ныряют в лес.‌

В глубине леса земля снова начинает идти на подъем - это плохо. Это говорит Майку, что они уходят еще дальше в сторону (какого черта, в какую сторону), поднимаясь на холм, отбрасывающий лунную тень, вместо того чтобы спускаться в долину, где больше шансов найти кемпинг. Но сейчас это неважно, потому что там есть свет - первый свет, который они видят с тех пор, как заблудились. В лучшем случае это Коди - проявил больше здравомыслия, чем его родители, и остался на месте вместо того, чтобы бесцельно бродить по огромному лесу в их поисках. Если же нет - Майк знает, что его сердце в этом случае разобьется, а Эмму будет не утешить, но это может быть хижина, и тогда они смогут вызвать помощь и покончить с этим кошмаром. И хотя он не хочет думать о спасательных вертолетах и поисковых отрядах, а также о чудовищной возможности никогда не найти их сына (особенно учитывая, что он и Эмма навсегда запомнят то, чем занимались, когда должны были искать его), он хочет еще меньше - бесконечно блуждать по этому лесу в ожидании, пока замерзнут или умрут с голоду. К нему возвращаются слова жены: Я до сих пор не могу поверить, что в наше время вообще можно заблудиться. Конечно, такое возможно - и случается постоянно, - но он не думал, что это возможно здесь, на участке леса меньше чем в часе от их дома. За границей - может быть, там все чужое, но не здесь, не там, откуда, взберись он повыше, наверное, даже виден силуэт Колумбуса.

Но все, что он видел последние три часа, и все, что, он боится, увидит снова, - это бесконечные деревья.

- Ты как, в порядке? - спрашивает он жену, и она поворачивает к нему лицо - оно едва освещено дрожащим лучом ее фонарика.

- Нет, - отвечает она.

Им холодно, они несчастны и не в своей тарелке, напряжение между ними далеко не исчезло - оно лишь замерло на время. Та ссора и взбесила его, и лишила сил - как ледяная вода, вылитая на горящего человека, - оставив онемевшим, и теперь он вкладывает все, что у него осталось, в тот маленький огонек. Это может быть фонарь - его сына или охотничий фонарик, свеча в окне приветливого дома или обитаемого кордона... пока невозможно сказать. Но то, что он символизирует - это обещание убежища, пусть временного, и поэтому они скользят и напрягаются, карабкаясь по каменистому, скользкому склону, ободренные его неуклонным свечением.