Весенняя птица - Куникида Доппо - Страница 4

Вы смеетесь над любовью – значит, смеетесь над людьми. Человек – куда более загадочное существо, чем вы думаете. Если любовь в чьем-то сердце заслуживает смеха и не заслуживает веры, в чем тогда ценность человеческой жизни? В таком случае не выходит ли, что нет ничего более лживого, чем человеческое сердце? Если вы сами в молодости хоть раз слышали лунной ночью игру на флейте и если в этот момент в вашей душе хоть немного отразилась тень вечности, поверьте же в любовь. Если вы из той же породы, что и Накао Тёмин, и довольны тем, что управляете всем на восемнадцать ри вокруг, значит, у вас есть какой-никакой авторитет и вы можете вмешиваться в свободу тех, кто поет что-то о том, как коротка юность и что нет никакой вечной жизни. Вы можете вмешиваться в свободу молодых мужчин и женщин, которые удовлетворяют свои желания как им заблагорассудится под предлогом того, что молодым два раза не будешь.

Утияма-кун, на этом я, пожалуй, заканчиваю. Итак, сейчас я рад самой своей любви. Может быть, это дар любви несбывшейся. Послезавтра я возвращаюсь в Токио.

Что-то я почувствую, когда буду проезжать Одавару?

Незаурядная посредственность

Однажды пятеро или шестеро молодых людей обсуждали своих друзей. Вот что рассказал один из них.

«У меня есть друг детства по имени Кацура Сёсаку. В этом году ему исполнилось двадцать четыре, он служит помощником инженера в одной фирме в Йокогаме и занимается в основном электричеством, но прежде всего должен сказать, что едва ли найдется человек более необычный, чем он.

Его нельзя назвать незаурядным. Но он и не заурядный человек. При этом он не чудак и не оригинал. Самым подходящим для него описанием будет “незаурядная посредственность”.

Чем больше я его узнаю, тем сложнее мне сдержать восхищение. Это не то восхищение, с которым мы относимся к Хидэёси, Наполеону или какому-то другому гению, появляющемуся на свет всего раз в сто или тысячу лет – нет, такие, как Кацура Сёсаку, обычно и рождаются в нашем заурядном обществе, более того, они в этом заурядном обществе стремятся к жизни. Поэтому чем больше появляется таких, как он, тем лучше для общества. В этом смысле меня и восхищает Кацура. Поэтому я и считаю его незаурядной посредственностью.

Однажды, когда мы еще учились в начальной школе, как-то в воскресенье я и еще четверо или пятеро моих школьных друзей отправились на гору Комацу, играли в войну и кричали: “Я Хидэёси!”, “А я Ёсицунэ!”; мы были озорниками лет тринадцати-четырнадцати, поэтому буянили в свое удовольствие, а потом, захотев пить, с шумом и криками сбежали прямо в раскинувшийся у подножья годы сад возле дома Кацуры Сёсаку, даже не спросив разрешения, собрались вокруг колодца и пили набранную из него воду.

Из окна второго этажа вдруг выглянул Сёсаку и посмотрел на нас. Увидев его, я позвал:

– Пойдем с нами?

Но в ответ он только с серьезным видом покачал головой. Кацура был таким же озорником, как и мы все, но удивившись, что он к нам не выходит, уговаривать мы его все же не стали и убежали обратно на гору.

Устав и набегавшись, все разошлись по домам; я один по дороге заглянул к Кацуре. Потихоньку поднявшись на второй этаж, я обнаружил, как Сёсаку сидел за письменным столом и с упоением что-то читал.

Для начала скажу немного об его столе и стуле. Письменный стол представлял собой грубой работы японский столик, под ножки которого была поставлена дополнительная подставка, а стул заменял обычный ящик. Но Сёсаку, услышав от учителя в школе, что сидение за столом в японском стиле вредит здоровью, впечатлился и сразу же соорудил себе рабочее место. После этого он всегда занимался только за этим столом. На нем аккуратно были сложены учебники и другие книги, даже письменные принадлежности никогда не пребывали в беспорядке. Ломая голову, какая книга увлекла его так сильно, что даже в такую хорошую погоду в воскресенье не может оторваться, я подошел поближе.

– Что читаешь? – спросил я и присмотрелся: это была толстая книга в европейском переплете.

– Это европейская книга, о целеустремленности, – ответил он, подняв голову и посмотрев на меня так, будто еще не проснулся; похоже, мысленно он не отрывался от чтения.

– Интересно?

– Ага, интересно.

– А что интереснее, эта книжка или “Неофициальная история Японии”? – спросил я, но Кацура улыбнулся и, наконец-то обернувшись ко мне, своим обычным веселым голосом сказал:

– Эта интереснее. Тут не про то же, что в “Неофициальной истории”. Мне вчера вечером учитель Умэда дал почитать, я начал, оказалось так интересно, что и остановиться не могу. Я себе непременно ее куплю.

Он явно был вне себя от радости.

Потом Кацура и правда купил эту книгу: переплет у нее был весьма грубой работы, и она вся истрепалась еще до того, как он дочитал ее до конца, и он сам заново прошил ее с помощью прочных ниток.

Тогда нам было по четырнадцать. С тех пор Кацура перечитывал эту книгу множество раз, да так страстно, что почти выучил ее наизусть – и даже сейчас всегда держит ее под рукой.

Он – живое воплощение этой книги, о чем и сам говорит.

– Если бы я ее не прочитал, что бы со мной было? Я стал таким, какой есть, благодаря ей.

Наверняка миллионы человек, в том числе и на Западе, читали эту книгу (то была “Самопомощь” Смайлза), но кто, как Кацура Сёсаку, смог бы сказать, что эта книга сформировала его личность?

С точки зрения талантов, данных свыше, Кацура – человек средний. В школе по успеваемости он был где-то посередине, и среди его одноклассников находились куда более одаренные. Кроме того, ему нравилось поозоровать, и частенько мы вместе проказничали, но в целом ни в школе, ни в нашем городке особого внимания он не привлекал.

По характеру же он был честным и простым, к тому же в нем чувствовалась какая-то непоколебимая отвага. Впрочем, даже не столько отвага, сколько стойкость духа. Словом, с одной стороны, он авантюрист, с другой – всегда готов рисковать. На самом деле его отец потерпел в жизни неудачу из-за склонности к риску, а брата сгубила любовь к приключениям, но благодаря “Самопомощи” Сёсаку развил в себе эти качества таким образом, что стал человеком надежным и подающим большие надежды.

Как бы то ни было, отец Сёсаку был необычным человеком. Воин старой закалки, он участвовал в войне Босин[1] и даже получил какие-то заслуги. Крепко сложенный, с удлиненными уголками глаз и прямым носом, он выглядел как честный и прямолинейный человек и по натуре тоже был истинным воином – никогда не сдавался без боя. Продолжи он военную карьеру, по крайней мере с помощью клановой клики, сейчас он мог бы, наверное, стать известным военачальником. Но, вернувшись с войны Босин, он нашел убежище в крестьянском труде. Не то чтобы он пытался скрыться, скорее хотел начать все сначала. Поддавшись модному слову “обогащение”, в конце концов он разорился.

Дом семьи Кацура поначалу располагался в городе, но судьба распорядилась так, что его пришлось перенести к подножию горы Комацуяма и отстроить заново: тогда мой отец предлагал Кацуре не сносить такой хороший дом, продать его и на вырученные деньги построить новый. Но таков уж был характер отца Сёсаку, хотя он и сам все понимал. Перебравшись к подножию Комацуямы, он стал простым крестьянином, и я частенько видел его за работой.

Поэтому в то время, когда Сёсаку начал читать свою книгу о целеустремленности, дела у его семьи шли с большим трудом. Но в их доме все время витал дух каких-то спекуляций: так, однажды Сёсаку похвастался мне, что у них есть письмо от Танаки Цурукити. Дело в том, что отец Кацуры, страшно восхищавшийся весьма высоко оцененным тогда в обществе освоением островов Огасавара, которым руководил Танака Цурукити, отправил тому письмо, в котором выразил свое уважение, и Танака прислал ему ответ с благодарностью. Еще как-то раз Сёсаку поделился, что через несколько месяцев угостит меня ракушками-хамагури, а когда я спросил, с чего это, ответил, что его отец начал их выращивать, уже собрал приманку и разложил на побережье, так что скоро можно будет собрать целую кучу ракушек. Можно себе представить, в каком состоянии было их хозяйство.