Весенняя птица - Куникида Доппо - Страница 2

– И слог хорош, и замысел достойный!

– «Слава их непостижима человеку; глупцу не понять, отчего существуют такие люди», ха-ха-ха… – этой строкой он явно особенно гордился. – Пришлось выпить, чтобы набраться смелости зачитать это тебе. Давай еще, пока не остыло?

– Мне уже хватит! А еще что у вас есть интересного, стихи например?

– И стихи есть, только они совсем уж ученические, но две-три дюжины точно найдутся, – он достал несколько аккуратно исписанных листов графленой бумаги. – Нет, тебе такое лучше не показывать, сам зачитаю один или два. Да все дрянные, может. Вот экспромт весенним вечером:

Как тебе? Что-то еще такое было у Симода Утако… Как же там было, забыл уже. Вроде бы это был перевод, но мне все равно с ней не сравниться. Какие же у старушки – грубо так, конечно, говорить – хорошие стихи!

Пошатываясь, он еще раз продекламировал свой экспромт и продолжил:

– Вот еще одно есть, называется «Взгляд вельможи»:

А вот это как? Это мы как-то сопровождали одного министра, я тогда и придумал про сор из бороды урода.

– Давайте еще что-нибудь.

– Сейчас, – он еще раз просмотрел рукопись и вдруг начал читать:

Ха-ха-ха, да тут я, кажется, случайно высказал то, что у меня на душе!

– Ха-ха-ха, и правда, высказали!

Ямада тоже расхохотался, но вдруг замолчал и сидел какое-то время, глядя в пустоту, как будто в полусне.

– И правда, так жить легче! – вдруг громко воскликнул он, распахнув глаза, потом глянул на меня, широко улыбнулся и тут же снова задремал.

Я некоторое время посидел неподвижно, но мне стало жалко его будить, и я потихоньку вышел из комнаты.

В четырех-пяти кэнах вниз от мебельной лавки есть перекресток; когда я дошел до него и обернулся, то увидел, что из окна во втором этаже высунулось бородатое лицо Ямады. Он отвесил мне поклон.

Тогда-то я понял, что окончательно привязался к этому полицейскому.

Письмо из Югавары

Дорогой Утияма-кун!

Прежде всего хочу ответить на твой вопрос, почему я так неожиданно сбежал. К сожалению, я должен кое в чем признаться тебе. Возможно, в некотором смысле в этом заключается мое счастье, но в душе я сейчас совершенно точно несчастен и, наверное, только потом пойму, как мне на самом деле повезло. Но даже если я об этом так и не узнаю – ничего, сейчас я просто не желаю ничего чувствовать.

«Есть одна девушка», – сколько повестей начинается таким образом, и критики капризничают, заявляя, что уже сыты по горло рассказами о любви, но для самих молодых влюбленных все и в реальности начинается именно так, тут ничего не поделать. Благодарение Богу за то, что он сотворил и меня, и все человечество не для того, чтобы потакать требованиям критиков.

Минувшей ночью, тринадцатого числа, я в одиночестве сидел за столом, погруженный в размышления. Был уже одиннадцатый час, в доме все спали, снаружи лил дождь. У меня нет ни родителей, ни братьев и сестер, и такие вечера не вызывают у меня особенных чувств, к тому же я живу в пансионе, поэтому одной строфой: «Ночей бессонных годы при свече прольются в душу благодатью в одночасье» – тут не обойдешься. Для начала представь, что я неподвижно сидел и смотрел на абажур лампы с таким лицом, словно вот-вот собирался заплакать.

Вдруг я вспомнил об О-Кину; О-Кину, О-Кину, ты и сама еще не знаешь, что твое имя для меня значит. Не только ты – никто из моих друзей пока даже не подозревает, как глубоко, нежно и покойно отзывается во мне звук твоего имени. «Есть одна девушка, по имени О-Кину», – специально напишу я крупным почерком на радость критикам.

Стоило мне о ней вспомнить, и я не мог сдержать переполняющей меня любви, желания увидеть ее, встретиться с ней. Что бы ты мне ни говорил, это правда, с этим ничего не поделать. Мне показалось, что в этом мире единственный человек, который меня любит, и единственный, которого люблю я, – эта девушка. Должно быть, это и значит витать в облаках. Но почему любовь к природе мы считаем чистой и возвышенной, а любовь к женщине (к человеку) – это непременно «витание в облаках», «дурные мысли» и «нездоровый дух»? Одна эта мысль побуждает меня изгнать всех ученых-этиков, всех знатоков человеческого здоровья, всех литературных критиков, весь этот скот, за пределы Земли. О яростные вулканы Вест-Индии, почему вы не обрушите свое пламя на головы этих животных?!

Я вспомнил, как О-Кину чистила для меня груши и приносила их в купальню, когда я был там один, как мы гуляли у горной реки вдвоем; вспомнил ее ласковый голос, ее невинную манеру держаться, ее улыбку и невольно ударил кулаком по столу, вскрикнув: «Завтра же утром еду!»

Кто же такая эта О-Кину? Не удивляйся, это не гейша и не продажная женщина, не студентка женской школы и не благородная девица с волосами, уложенными в прическу симада, не красавица и не уродина. Это обычная девушка, служанка в гостинице «Наканисия» на горячих источниках в Югаваре! Девушка, ради которой я взялся за перо, – простая прислуга! Девчонка, каких сотни в каждом селе! Деревенская девушка, для которой Одавара – большой город! Я познакомился с ней прошлым летом, когда после болезни, по совету врача из Красного Креста, два месяца прожил в Югаваре.

Утром четырнадцатого я собрался и выбежал из пансиона. На Гиндзе я купил воротничков, шпилек – всего, что может порадовать девушку, – и сел на поезд. До сего дня мне еще не случалось покупать воротничков в подарок женщине, но от одной мысли о том, как она будет счастлива все это получить, я и сам был вне себя от радости. О тщеславие! В мире так много людей, которые из тщеславия дарят подарки женщинам или не дарят из-за него же. Я же от всей души намерен был преподнести эти скромные дары своей сельской возлюбленной!

Ночной дождь кончился, но воздух был еще влажный, а по небу плыли облака. Больше всего я люблю путешествия в начале лета, и несколько раз уже отправлялся в дорогу именно в этот сезон, но каково путешествовать в такое радостное время, когда ты настолько счастлив, когда перед глазами проплывают сладкие радостные грезы, когда думаешь только о том, как сегодня вечером встретишься с возлюбленной и как погрузишься в чистый, прозрачный горячий источник!

Когда я сошел в Кофудзу, сквозь облака пробился солнечный свет, и покрытые молодой листвой горы, поля и леса словно засияли. Как это было красиво! Поезд бодро тронулся с места, и горы Хаконэ, такие знакомые, такие строгие, приближались, довлея над нами! Легкие мимолетные облачка проплывали над морем, летали чайки, разбивались о берег волны, и вдруг солнце скрылось за тучами! Легкая тень словно пролегла над полями и над морем, но через некоторое время снова прояснилось; в тот момент я, разумеется, не считал себя несчастным. Тогда я просто не мог быть пессимистом.

Приезжая в Одавару, я всегда думаю о том, что хотел бы жить именно здесь. Старый замок, высокие горы, океан сливается с небом, вокруг густые леса – все здесь казалось мне будто сошедшим с картины и обретшим плоть, и неудивительно, что у меня возникло желание поселиться тут навсегда.