На границе Великого леса. Тетралогия (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 71

– Ты сейчас над нами издеваешься, снага? – в глазах жандармов я начал читать свой приговор.

– Дайте позвонить, я докажу, – дрожащим голоском просипел я.

Чердынцев пустил по столу мой телефон, и я набрал номер Любы, молясь, чтобы она взяла. Это не ее неделя, вдруг она просто спит. Длинные гудки, бесконечные, как очередь в ГАИ, а потом звонкий голос на громкой связи.

– Здравствуйте, Вольт Петрович!

– Люба, – спросил я. – Эффект от эльфийского зелья есть?

– Ой! – заорала она. – Вы не представляете! Вы не представляете! Это просто чудо какое‑то! У меня новые волосики полезли! Они, правда, коротенькие еще совсем, по полсантиметра! У меня через пару лет шевелюра будет такая, что в рекламе шампуня можно будет сниматься. А кожа! Прыщей почти не осталось! Я вас люблю, Вольт Петрович! Вы волшебник просто!

– Понял, спасибо, Любаш, – сказал я. – Делай фото каждый день. Мне для отчетности нужно.

Я нажал отбой и передал телефон ротмистру, на лице которого было написано неописуемое удивление. Он глотал воздух, как рыба на берегу, и не говорил ничего. Его начальник потирал пальцами виски, а потом спросил.

– То есть, она Хозяина убить хотела? А зачем? Догадки есть?

– Ради ливера, – уверенно ответил я. – Зелье можно сварить невиданной мощи. Хозяин ведь не существо, а сущность. Он же практически бессмертен.

Наверное, я что‑то такое сказал, отчего оба вдруг застыли и переглянулись с понимающим видом. Так делают люди, одновременно пришедшие к выводу, что их собеседник все‑таки не дебил. Седой нажал на кнопку и приказал конвоиру.

– Увести.

Так я оказался в одиночной камере, и меня даже никто не бил, что настраивало на бодрый лад. Ну а с другой стороны, что мне предъявить могут? Я ее убивал? Не убивал. В Хтонь у нас ходить можно? Можно. Охотники ходят, маги ходят, и даже опричники ходят, когда нужно ликвидировать особенно серьезный прорыв тварей. Так что никакого преступления я не совершал, а что не доложил, так это тоже не преступление. Я погон не ношу, и расписок не давал. Просто запуганный обыватель, каких миллионы.

Дверь лязгнула, и шкафоподобный охранник скомандовал.

– На выход, руки за спину, лицом к стене.

Я подчинился, меня в сотый раз за сегодня обыскали, а потом повели в совершенно другое крыло, где в коридоре лежали ковровые дорожки с толстым ворсом. Не иначе, к начальству на беседу иду. Попробовали поговорить со мной по‑плохому, теперь будут говорить по‑хорошему. Добрый и злой полицейский. Знакомая игра. Приходилось попадать. И вот ведь паскудство какое! Метод безотказный, и работает он даже с теми, кто о нем знает.

«Полковник опричной жандармерии Аверченко Петр Петрович», – прочитал я на двери, прежде чем меня туда завели.

В кабинете пахло мастикой для пола, дорогим табаком и властью. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний дворик, а плотные шторы были задернуты неплотно, так, чтобы на сукно стола падал треугольник сентябрьского света.

Мебель здесь стояла тяжелая, словно вросшая в дубовые панели стен. Справа от стола расположился массивный сейф, заляпанный сургучными каплями прошлых опечаток. Слева – стеллаж с книгами, которые, судя по золоту переплетов, никто и никогда не читал. Сам стол – гигантская «конторка» с зеленым сукном, вытертым на том месте, где лежит сгиб правого локтя. Телефонных аппаратов здесь целых три, и один из них – с гербом вместо диска.

Позади кресла висел портрет государя Иоанна Иоанновича в тяжелой рамке. Левый глаз его величества смотрел чуть выше головы сидящего, а правый – в сторону еще одного портрета, расположенного на противоположной стене. Там был изображен тоже он. Два нарисованных государя сурово смотрели друг на друга не моргая.

Сам хозяин сидел в кресле. Пепельница на журнальном столике была переполнена. Два дымящихся окурка тлели в ней, пуская синие струйки к потолку, где тускло горела люстра с четырьмя лампами из пяти. Петр Петрович как раз прикуривал одну от другой. Нервничал, видимо, бедолага. И да, это именно тот, с седыми висками. Битый такой волчара, который распотрошит меня, если захочет, минут за пять. Знаю я эту породу. Служат такие не за страх, а за совесть. Взяток не берут, за державу обижаются, но власть употребить на собственную пользу могут. В меру, правда, потому как идейные.

– Кури! – протянул он пачку.

– Не курю, – отрицательно покачал я головой.

– Вольт, – с непонятным выражением на лице произнес полковник. – Аптекарь из сервитута ВАИ, постоянно находится в центре всех событий и влипает во все дерьмо в зоне его досягаемости. Особые приметы: есть прическа на голове, мозги в голове, не бухает и не курит. На снага‑хай похож так же, как я на тролля. Вылечил девочку от рака, причем даже денег за это брать не хотел. Потому как отца ее знал. Сентиментален, но характер имеет нордический. Попаданец из того самого мира, где День Победы 9‑го мая празднуют. Дурацкий мирок, кстати. У нас вот Бисмарк по пьяному делу в крещенской проруби утонул на глазах у сотен свидетелей. А ваши менталисты ушами прохлопали. Ах да! У вас же их там нет… И самое главное, у этого Вольта есть путевка в Авалон…

– Не поеду, – помотал я башкой.

– Еще как поедешь, – спокойно ответил полковник. – Побежишь, теряя тапки, сынок. И даже спасибо мне потом скажешь.

– Ну и как вы меня заставите? – усмехнулся я. – Я преступлений не совершал.

– Зато соседи твои совершали, – спокойно парировал он. – Урук Чака поедет пожизненно киркой махать в урановую шахту. Жена его гражданская Элеонора за соучастие поедет на поселение. А она ребенка ждет, между прочим. Они пожениться хотят. Ганс Штанмайер и весь его автосервис в полном составе получат по десятке за продажу краденых машин. Штырь и Эльза в подвале хранят тушенку из человечины. За это срок положен. Мать с отцом сядут, а их дети в приюте жить станут. Гоблины из 94‑й, 33‑й и 67‑й тоже по тяжелым статьям пойдут. Убийство, людоедство. Между прочим, некий технолог мясного производства консультировал их по правильной заготовке трупов. Мне продолжать? Там еще материал есть, на половину дома.

– Да это бандиты были, – сжал зубы я. – Они меня убить хотели!

– А я с этим и не спорю, – покладисто ответил полковник. – Дрянь‑людишки, туда им и дорога. Мы бы и пальцем не пошевелили ради них. Только Твердь чище стала. Это ведь ты в сеть рецепт противоракового зелья выложил? Похвально, Дюдюка Барбидокская, весьма похвально. Человеколюбиво даже. Но ты понимаешь, Вольт, только государство имеет право на насилие. Это его исключительная прерогатива. А то, что сделали вы, называется самосуд, и подлежит наказанию по всей строгости.

– Но не всегда, – понимающе усмехнулся я. – Своим – все, остальным – закон. Так ведь, господин полковник?

– Не так, – покачал он седой головой. – Мы так не живем, Вольт, что бы ты себе ни вообразил. Мы державе служим и государю. Именно в таком порядке. И тебе придется послужить, если ты не хочешь, чтобы все эти люди и нелюди из‑за тебя на срок отъехали. Ну что?

– Хрен с вами, согласен, – скрипнул я зубами. – Что делать‑то нужно?

– Тебе скажут, – заявил полковник. – Готовится операция по вызволению гражданок нашего богоспасаемого государства. Да ты этих девочек знаешь. Одну уж точно. Ту, которая к тебе неравнодушна… была…

– Маринка? – удивился я. – Что‑то я особенной любви не заметил. Она меня отшила так, что никакого желания ее видеть нет.

– Это последствия внушения, – пояснил Петр Петрович. – Им с ней пришлось дольше всех работать. Как только смогли всех близких из сердца вытравить, так сразу и отправили в Авалон.

– Почему вы раньше это не пресекли? – спросил я. – Ведь видно было, что поганка какая‑то. С самого начала понятно.

– Доказательств не было, – развел тот руками. – Школы моделей открывать не запрещено. Особенно в рамках дружбы с государством, которое с нами не слишком дружно. Культурный обмен, который протолкнули люди в очень высоких чинах, и с очень голубой кровью. Где‑то эти школы смогли свернуть. Например, Пепеляев‑Горинович в своем Полесье. А тут это некому сделать оказалось. Воронеж отправил десяток девушек на Авалон, и еще несколько городов готовятся.