На границе Великого леса. Тетралогия (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 112

– На зельях каких‑то, ваше сиятельство, – ответил один из слуг. – По нашим данным, этот снага – умелый алхимик‑самоучка.

– Ну и что ты дальше будешь делать? – с любопытством спросил граф, поведя рукой вокруг. – Одно мое слово, и ты труп.

– А вы что потом будете делать? – поинтересовался я. – Ну, допустим, поджарите меня здесь, зайдете сами в Хтонь и там все до одного подохнете. Вы же ведете себя, как на параде. Вам без меня из лесу не выйти.

– Хорошо, мы пойдем вдвоем, – сказал граф после раздумья. – Я не чувствую обмана с его стороны.

– Если что, мы его жену в оборот возьмем, – угодливо заявил один из пустоцветов.

– Еще разок подержите мое пиво! – только и смог выдавить из себя я, взял пустоцвета за грудки и отправил его прямо башкой в вертолет. – Еще кто‑нибудь желает о моей жене высказаться? – обвел я целящихся в меня людей свирепым взглядом. – Или мне вас всех зверям скормить? Так я могу.

– Хм… – граф рассматривал перстень на пальце, сияющий ровным опаловым светом. – Ну ты смотри, а ведь он не врет! Не трогать его! Он мне пока нужен! Да чего же ты такого наглотался, паренек, раз такой отважный? Контракт подписать не хочешь?

– Нет, – ответил я и надел на себя ремень здоровенных саней, предназначенных для тела молодого графа. – Пойдемте, ваше сиятельство. Тут неблизко.

Путь к сердцу Хтони и впрямь непрост. Я иду в высоких сапогах, под которыми надето два толстых носка. Их сиятельство вышел в лес в пижонских демисезонных ботиночках, отчего и страдал всю дорогу. Он и воды набрал по щиколотку, и в грязь залез так, что на каждой ноге нес по килограмму чудесного, жирного, как масло воронежского чернозема. Но, надо сказать, граф оказался мужиком. Только сопел упрямо и шел вперед, не отставая ни на шаг. Для него, носителя голубой крови, показать слабость такому отбросу, как я, совершенно немыслимо. Он скорее себе пулю в лоб пустит. Ну, или фосфорными спичками отравится. Не знаю, как там у благородных принято суицид совершать.

– Теплеет, – неверяще прошептал он, разглядывая прозрачные петли Лунной лианы, которая совсем уже прижилась у нас в Хтони. Они лениво ползли по стволам деревьев, когда солнышко начинало палить слишком сильно. Лунная лиана обожает тень. Здесь уже не март, а конец апреля, и буйная зелень на глазах разворачивает листья, превращая прозрачный зимний лес в густую, непроходимую чащу. Под гигантским лопухом обосновалась целая колония мухоловок. Они клацнули зубами, но пролетавшая мимо полуметровая стрекоза сделала изящный пируэт и уклонилась от смертельной встречи. К несчастью, она пролетела слишком близко к стволу дерева, и из дупла стремительно вылетело черное щупальце, схватило насекомое и утащило внутрь. Раздался аппетитный хруст, и дупло, как ни в чем не бывало, снова погрузилось в тишину засады. Я уже видел такое. Это плотоядный ясень. Обычно он охотится на белок, но и другой дичью не брезгует.

– Вот дерьмо, – граф с отвращением смотрел на очередную мухоловку, которая поймала‑таки мышь и заглотила ее в пару движений. – Какое мерзкое место!

– Не хуже некоторых вотчин, – сказал я. – Тут хотя бы все честно. Или ты, или тебя. И никакой эксплуатации человека человеком.

– Да что ты понимаешь, нелюдь, – презрительно бросил граф. – Долго еще?

– Пришли, – показал я на поляну, где лишь кое‑где оставались кости, оружие и обрывки одежды.

– Где лежал мой сын? – с каменным лицом спросил граф.

– Здесь, – подвел я его к ничем непримечательному уголку поляны. – Вот пуговица с гербом. А вот еще одна.

– Ничего не осталось, – Христофор Аркадьевич опустился на колени и замер. – Совсем ничего. Мальчик мой! Они убили тебя. Они ответят за это.

– Замолчите! – резко оборвал я его. – Великий лес все слышит. Он покарает за злые мысли. Даже думать о таком нельзя. Очистите разум, ваше сиятельство. Вы маг, вы умеете это делать. Иначе вам не выйти отсюда.

– Да, конечно, – рассеянно ответил он, и остался стоять на коленях. Просто несчастный мужик, потерявший единственного сына. По толстым щекам катятся слезы, и он абсолютно их не стесняется. Он совершенно раздавлен. Наверное, до самой последней секунды на что‑то надеялся. А вот теперь, когда взял в руки серебряную флягу, пробитую насквозь чудовищными зубами, граф все осознал. Он смотрел на нее не отрываясь, а потом начал ползать по поляне, собирая пуговицы и клочки ткани. Тут ведь даже костей не осталось.

Наконец, граф Матюшкин встал, сложил свои находки в пластиковый мешок, а потом повел вокруг себя рукой, словно очертив круг. Поляна вспыхнула яркими магическими огоньками, и граф, не двигаясь с места, вглядывался во что‑то, недоступное мне. На его лице сначала появилось легкое удивление, потом интерес, а потом злорадная, предвкушающая улыбка. Он взмахнул рукой еще раз, и магия рассеялась. Он повернулся и скомандовал.

– Уходим. Я здесь закончил, снага.

Мы добрались назад без приключений. Граф, не глядя на меня, бросил слугам:

– Заплатите ему, – и полез в вертолет, где его, видимо, ждали сухие штиблеты и непочатый вискарь.

Я повернулся и пошел к дому, но один из магов меня догнал и попытался сунуть несколько монет по сто денег. Я отодвинул его руку и спокойно ответил.

– Я же сказал, что делаю это бесплатно.

– Ты сегодня совершил серьезную ошибку, нелюдь, – сказал мне маг, убирая монеты. – Ты еще пожалеешь об этом.

– Зато ты ее пока не совершил, – возразил я ему, оскалив клыки. – И поэтому еще стоишь на ногах, а не отдыхаешь на больничке. Ну, чего вылупился, пустоцвет? Ударь меня! А я встану и разорву тебя за ноги, как кошку.

– Больной ублюдок, – невольно отшатнулся маг. – Тебе лечиться надо, снага. У тебя от зелий с башкой конкретные проблемы. Как ты еще жив, такой борзый?

– Сам себе иногда удивляюсь, – повернулся я и пошел к дому.

Хороший понт дороже денег. Зелье «Медвежья сила» давно уже закончило свое действие. Я достал телефон и набрал номер жены.

– Любовь моя, закажи столик. Мы сегодня идем в ресторан. Повод? Я снова жив, и я тебя люблю. Разве этого недостаточно?

Как хорошо, когда в твоей жизни нет ни магов, ни чиновников, ни жандармов. Есть только любящая женщина рядом и дружные соседи, с которыми прошел Крым и Рым. Да, почти все из них – это сильно пьющая, вороватая публика, которая без «в рот» и «нах» двух слов связать не может. Только никого из них я не променяю на целый философский пароход. Потому что философов на этом свете до хрена, а хорошие соседи – редкость величайшая.

А еще, оказывается, в этом мире есть субботник. Не коммунистический, но почти. Прошлый я не застал, потому как провалился сюда в мае, зато теперь наблюдаю происходящее в полнейшем удивлении. Никто никого не гонит, но народу на улицах просто тьма. Каждый торговец приводит в порядок улицу около своего магазина, а жители очищают дворы и окружающие территории от накопившегося за зиму мусора. Все одеты в спортивное, благо на улице градусов десять‑двенадцать, и снег уже давно сошел. Отдельная бригада расставила во дворе мангалы и столики для горячительного, но до окончания уборки никому ничего не дают, а потому стараются все, включая детей, для которых это какая‑то новая игра. Даже Зигфрид и Джессика не сачкуют, что поразило меня до глубины души.

Мы с Кариной вышли на улицу вместе со всеми, получили грабли и вычесали траву от мусора и прошлогодних листьев. Цветы пока не сажают, рано, но клумбы убрали тоже. Странно, но здесь уклониться от субботника считается делом постыдным. Примерно, как прилюдно взять в долг, а потом не отдать. Моя жена в облегающем костюмчике смотрится чрезвычайно аппетитно. Волосы она заплела в толстенную косу, а голову накрыла кокетливой косынкой. Это у нас такая мода для хозработ. Она напевает что‑то, собирая листья в мусорные пакеты. Даже меня не ломает ни капли, хотя к физической работе я не склонен совершенно. А тут свежий воздух, а вокруг замечательные люди, гномы и не менее замечательные орки всех четырех разновидностей.