Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ) - Лотос Милана - Страница 24

Ярослав прислал за нами свой внушительный внедорожник и грузчика Витю. Витя, ухмыляясь как счастливый сообщник, закидывал в багажник сумки, коробки с игрушками и священный пакет с мамиными кастрюлями, которые она «ни за какие коврижки тут не оставит, они еще бабушке моей служили!».

— Мы едем в новый дом! Ула! — торжественно провозгласила Катя, держа в одной руке Лабубу, а в другой — коробку с фломастерами, как скипетр и державу.

Первые пятнадцать минут в лофте царила благоговейная, почти музейная тишина. Дети замерли на пороге, впечатлённые масштабами, как туристы в соборе Святого Петра.

Мама осторожно ступила на тёплый ламинат, и её лицо выразило целую гамму чувств: от «Батюшки-светы!» до «И чем это мыть-то будем?».

Ярослав встретил нас у лифта. Он старался изо всех сил выглядеть спокойным, радушным хозяином, но по его напряжённой, чуть оскаленной улыбке и тому, как он сжал одну руку в кулак, а второй методично мял фалангу указательного пальца, я поняла — внутренне он уже бежит стометровку с препятствиями.

— Ну, проходите, располагайтесь, — сказал он, широко разводя руками в гостеприимном жесте. — Это теперь и ваш дом тоже. Полная свобода действий.

Эти слова прозвучали как стартовый выстрел.

Тишину нарушил Сережа.

Увидев огромный, пёстрый, мягче облака ковёр, он издал победный клич исследователя, открывшего новый континент, и рванул к нему с такой скоростью, что, кажется, оставил за собой полосу трения. Через секунду он уже с упоением катался по ворсу, смеясь и оставляя на нём художественные разводы из слюней и печенья, которое успел стащить по пути.

— Сере-е-жа! Ковёр же новый, дорогой! — взвизгнула я, но мой голос потонул в его восторженном угуканье. Было поздно. Первая жертва пала.

Катя, осмелев, как пират, высадившийся на берег, бросилась к мольберту. Через две минуты она с сосредоточенным видом Микеланджело уже разрисовывала не только прикреплённый лист, но и сам деревянный поддон. Потом её взгляд упал на вигвам.

— Это моя клепость! — заявила она, не оставляя пространства для дискуссий, и, не утруждая себя снятием обуви, совершила восхождение внутрь, прихватив ящик с карандашами. Оттуда немедленно послышался звук, от которого у меня похолодела спина — наждачная бумага по шелку. Она явно создавала настенную роспись в стиле «пещерный модерн».

Ярослав стоял, как генерал, наблюдающий, как противник прорывает все линии обороны. Его лицо было маской стоицизма, но в глазах мелькала чистая, животная паника. Казалось, он мысленно пересчитывал стоимость каждого нового «арт-объекта», появляющегося в реальном времени.

— Олечка, золотце, а соль-то куда пристраивать будем? — оглушительно прозвучал голос мамы с кухни. Она, как сапёр на минном поле, уже открывала все шкафы. — И половник… Куда этот половник? А, ящик. Ой, мать честная, да он же в пол-аршина глубиной! Тут надо всё на передний план перекладывать, а то сгорбишься, как старая клюшка!

Началась Великая Перестановка Посуды. Звон крышек, грохот кастрюль и мамино ворчание слились в симфонию домашнего захвата.

И тут случилось то, что позже войдёт в семейную хронику как «Инцидент с фикусом». Сережа, накатавшись, пополз на новые подвиги. Его, как майора Пронина, привлекли большие, сочные листья фикуса в изящной плетёной кадке. Он дотянулся, ухватил мясистый лист, с радостным «У-тя!» оторвал его и зажал в кулачке. А потом, видимо решив, что один лист это скучно, потянул за ветку ещё раз.

Последующее произошло в замедленной съёмке. Кадка закачалась, будто нехотя, потом с ленивым грохотом опрокинулась, рассыпав по идеально чистому ламинату около пяти килограммов земли, мелких камушков и бедный, сломанный фикус.

— Ма-а-ам! Ой-ё-ёй! — завопила Катя из вигвама.

Я бросилась, как на амбразуру, но было поздно. Из горла Ярослава вырвался звук, средний между стоном, смешком и предсмертным хрипом. Казалось, он не фикус, а свою бизнес-империю увидел поверженной.

— Он… он жив, — констатировала я, подхватывая виновника, с которого сыпалась земля, как с бульдозера. — Они как термиты. Только милее и громче.

— Я… вижу, — проскрипел Ярослав, глядя на руины своего фитодизайна. Цвет лица у него стал интересного, землисто-серого оттенка.

Хаос, словно почувствовав слабину, нарастал лавинообразно.

Катя, вынырнув из вигвама, обнаружила коробку с новыми игрушками и с криком «Сюрприз!» высыпала её содержимое горой на светлый диван. Пуфы-груши, будто живые, покатились по полу, немедленно став мячами. В воздухе запахло печеньем (мама открыла пачку «чтобы нервы успокоить»), и на огромном столе из массива тут же появилось липкое пятно от пролитого компота, идеально круглое, как мишень.

Я металась между фронтами, как белка в колесе: вытирала, подбирала, уговаривала. Это напоминало попытку вычерпать океан чайной ложкой.

Ярослав первые полчаса просто стоял, прислонившись к стене, будто в отключке. Он наблюдал, как его выверенный, тёплый, «живой» дизайн поглощает чёрная дыра детской энергии.

Потом он медленно, как зомби в хорошем костюме, поплёлся к своему «романтическому уголку для двоих». Сел в кресло, взял со столика чудом уцелевший тюльпан и стал крутить его в пальцах, уставившись в пространство с видом философа, размышляющего о бренности бытия.

Я подошла, чувствуя себя виноватой, как подручный стихийного бедствия.

— Ярик, извини… Они всегда такие. Сначала всегда страшно, потом привыкаешь. Как к жизни в джунглях, только с LEGO на полу.

Он посмотрел на меня. Злости не было, только шок. Как у человека, который читал про ураганы, но никогда не был в эпицентре.

— Они… они загрязняют окружающую среду, — сказал он, как будто сделал важное открытие. — И делают это очень активно, с разрушением и беспорядком.

— Не беспорядком! — поправила я, гладя его по плечу. — Это интерактивный перфоманс. Они исследуют границы. Наша задача — немного… смягчить эти границы.

Я оттащила Сережу, который уже заинтересовался хрустальной вазой (откуда?!), в ванную отмываться. Катя, выдохшись, устроилась на диване среди игрушечного хаоса и стала тихонько читать Лабубу книжку, водя пальцем по строчкам.

Шум сменился гулом усталости. Мама на кухне, победив ящики, таки нашла соль и с чувством выполненного долга включила чайник.

Я снова подошла к Ярославу. Он всё ещё сидел, держа в руках уже увядший тюльпан.

— Ну что? — тихо спросила я. — Передумал? Скажи честно. Пока мы ещё можем сделать вид, что это была экскурсия.

Он посмотрел на фикус-инвалида. Потом на Катю, мирно мурлыкающую на диване. Потом на Сережу, которого я держала на руках, а он, чистый и довольный, пускал пузыри и пытался поймать свой нос.

И тогда случилось чудо.

Ярослав медленно встал. Подошёл к этажерке, порылся и вытащил не глянцевый альбом, а старую, потрёпанную тетрадь в клеёнчатом переплёте (видимо, реликвию рабочих). Поднял с пола синий карандаш.

Потом, с видом хирурга, приступившего к сложнейшей операции, подошёл к сломанному фикусу. Оторвал кусок скотча (он волшебным образом оказался у него в кармане) и очень аккуратно, с нежностью, примотал оторванный лист к ветке. Получилось жалко, криво и трогательно. Лист бессильно болтался, как повязка на ране.

Затем он открыл тетрадь на первой странице и вывел карандашом:

«Экспонат № 1. Фикус Бенджамина. Лист оторван Сережей Громовым (1 год). 16:47. Кадка опрокинута. Проведена временная консервация. Требует наблюдения».

Он показал мне. Потом обвёл взглядом комнату: синий мазок на мольберте, пятно на столе, груду игрушек, землю на полу.

— Нет, — сказал он на выдохе. И в его голосе не было решимости, а было какое-то новое, обалдевшее, но твёрдое принятие. — Я не передумал. Я просто… неадекватно оценил силы противника. Тактическая ошибка. — Он глубоко вздохнул, и, кажется, с этим вздохом из него вышла последняя частица «музейного» прошлого. — Но разведка боем проведена. Теперь я знаю. Дом это не место, где всё на своих местах. Дом это место, где эти места ежесекундно меняются, ломаются и перекрашиваются. И, судя по всему, — он обнял меня одной рукой, прижав к себе Сережу, и поцеловал мне макушку, — мне срочно нужно закупить промышленный скотч, цистерну моющего средства и бронежилет. И, возможно, начать вести летопись.