Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ) - Лотос Милана - Страница 11

Он протянул папку.

— Это проект контракта с новым поставщиком сантехники. Тот самый, что может снизить закупочные цены. Вы проявили себя как ценный специалист, и я решил, что ваше мнение будет полезно. Нужно ознакомиться до завтрашнего утреннего совещания.

Я взяла папку, ощущая её неестественную тяжесть. Срочный контракт с поставщиком в десять вечера? Звучало как откровенная, ничем не прикрытая отмазка. Но зачем?

— И… это всё? — неуверенно спросила я и хмыкнула.

Он заколебался. Казалось, гранитная уверенность, с которой он обычно действовал, дала трещину.

— Нет, не всё… — он сделал паузу, снова глянул в сторону кухни. — Мне… нужен был ваш ответ.

Мои щёки залились краской. Так вот в чём дело! Он не выдержал и не стал ждать до утра.

В этот момент мама, оставив в покое вытирание стола, решительно направилась к нам.

— Дочь, что же ты гостя в дверях держишь? Мужчина с работы, поздно, наверное, устал. Проходите, Ярослав Викторович, проходите, — сказала она таким тоном, каким обычно зазывала на кухню соседок. — Чайник только скипел, чай свежий. Садитесь, отдохните пять минут.

Лицо Ярослава Викторовича выдало лёгкую, но явную растерянность. Он, привыкший командовать в стерильном кабинете, явно не был готов к такому стремительному гостеприимству в десять вечера.

— Благодарю, но я не хочу беспокоить, — начал он, но мама уже махнула рукой.

— Какое беспокойство? Чай заварила, варенье своё, вишнёвое. В ногах правды нет.

Он бросил на меня взгляд — не начальника, а человека, ищущего спасения. Но мама уже взяла его за рукав пальто (смелость, достойная ордена!) и слегка потянула в сторону кухни.

— Проходите, проходите, тут особо не разгуляешься, но у нас уютно.

Ярослав Викторович, слегка ошеломлённый, позволил себя провести. Он снял пальто, повесил его на вешалку с такой тщательностью, будто разгружал хрупкий товар, и проследовал на кухню.

Честно говоря, он выглядел нелепо огромным и чужеродным в нашей маленькой, заставленной цветами и детскими стульчиками кухне.

— Просто… я тут услышал от Петра, что у вас проблемы в детском саду, — тихо продолжил он, уже сидя за столом и принимая от мамы кружку. Он держал её так осторожно, будто это была хрустальная ваза. — Решил, что, возможно, вам сейчас нужна не столько папка с контрактом, сколько… моральная поддержка. Но приехать с пустыми руками было бы странно.

В его словах, произнесенных под одобрительный взгляд мамы, раскладывающей варенье, была такая неожиданная, почти неуклюжая человечность, что у меня внутри всё ёкнуло.

А еще я подумала, что у заместителя Ярослава слишком длинные уши, раз он слышит все что нужно и не нужно.

В этот момент, я услышала как дверь детской приоткрылась, и оттуда появилась... Катя. В одной пижаме, с растрёпанными волосами и крепко держа на бедре полуспящего Сережу, который безвольно свесил на её плечо голову. Она явно утащила его из кроватки, что было её любимым «помогающим» занятием.

— Мамочка, Силожа плоснулся и плачет, — с серьёзным видом доложила Катюша, ковыляя под тяжестью брата в сторону кухни. — Я его успокоила… кажется.

Увидев за столом незнакомого высокого мужчину, Катя замерла на пороге. Её сонные глаза широко раскрылись. Сережа, почувствовав, что движение прекратилось, приподнял голову. Его взгляд, сонный и туманный, остановился на Ярославе. Он моргнул, потом ещё раз, и вдруг глаза прояснились. С радостной улыбкой он потянулся к нему ручонками, всё ещё сидя на бедре Кати.

— Папа? — чётко и вопросительно произнёс Сережа.

Время замерло.

Язык прилип к гортани.

Ярослав Викторович застыл с кружкой в руке, глядя на эту сюрреалистичную картину: четырёхлетнюю девочку-носильщицу и её подопечного, который только что назначил его отцом. Выражение его лица было таким, будто ему подкинули живую гранату вместо вишнёвого варенья, да ещё и в комплекте с носильщиком.

И тогда он сделал невероятное.

Поставив кружку с таким звоном, что мама вздрогнула; Затем медленно встал и сделал два шага к детям. Он не опустился на корточки — Катя с Сережей на руках была для этого слишком высокой «конструкцией». Он просто склонился к ним, став с ними почти на один уровень.

— Пока ещё нет, дружок, — тихо, но очень чётко сказал он, глядя на Сережу, — но работа в этом направлении ведется.

Потом его взгляд перешёл на Катю, которая смотрела на него с бездной детского любопытства.

— А ты, я слышал, сегодня проявила себя как первоклассный переговорщик. И телохранитель. Уважаю.

Катя, никогда не слышавшая таких серьёзных слов от взрослых (кроме воспитательницы, которая обычно говорила «не дерись»), смущённо потупилась и крепче обняла брата. Это было высшей оценкой.

Потом он поднял взгляд на меня. И в его глазах, при полном свете кухонной лампы, я увидела не только искорку, но и лёгкую, несвойственную ему растерянность от всей этой ситуации: чай, мама, ребёнок, назвавший его папой. Он был выбит из своей колеи, и это странным образом делало его ближе.

— Кажется, мне уже пора, — сказал он. Вид у него был такой, будто он только что провёл важные переговоры в нестандартных условиях. — Изучите контракт. И… подумайте. Я завтра жду.

Он кивнул маме, которая сияла, как новогодняя ёлка:

— Спасибо за чай, Валентина Андреевна. Очень вкусное варенье.

И он исчез, оставив после себя лёгкий запах парфюма и ощущение полного переворота в моей маленькой вселенной.

Мама подошла ко мне, посмотрела на закрытую дверь.

— Ну что, дочка? — спросила она, забирая Сережу у Кати. — Кажется, этот твой директор только что не только контракт привёз. Он и чай пить сел, и с детьми твоими познакомился. Для «фиктивного» жениха — очень даже реальные поступки. Что скажешь?

Глава 15. Устал. Не могу. Прости

После того как дети наконец уснули (во второй раз, с большим трудом), а мама отправилась спать, я осталась одна в тишине, которую нарушало только тиканье часов.

Папка с контрактом лежала на столе, как обвинительный приговор — или как договор о капитуляции на самых выгодных условиях. Я взяла её, но не открыла. Просто сидела, обхватив холодный картон пальцами, и смотрела в темноту за окном.

И эта тьма почему-то оживила другую тьму — из прошлого.

Ту, что копилась годами и в конце концов поглотила мой первый брак.

… когда-то всё было иначе.

Алексей не был «этим подонком». Он был просто Лешей — весёлым, амбициозным парнем, который носил меня на руках (буквально!), когда мы узнали о беременности Кати. Помню, как он приклеил мои УЗИ к приборной панели своей машины и показывал всем:

— Смотрите, это моя наследница!

Он мечтал о большом доме, о путешествиях вчетвером (мы уже планировали второго), о своём бизнесе. Мы были командой.

Первые трещины появились с первыми же трудностями. Его маленький бизнес-проект прогорел, унося с собой наши скромные сбережения и, что хуже, его веру в себя. Он не привык проигрывать. Вместо того чтобы искать новую работу, он стал искать виноватых. Сначала в партнёрах, потом в кризисе, потом… во мне.

— Ты меня не поддерживаешь, Оль! — кричал он, и от его дыхания уже пахло пивом. — Сидишь тут со своим животом, как королева, а я пашу!

Я молчала, гладила живот и верила, что это просто стресс, что он одумается, когда увидит дочь.

Но после рождения Кати стало только хуже. Он всё чаще задерживался «на делах», от которых пахло чужими духами. Зарплата таяла в его карманах — то на «важные переговоры» в барах, то на «инвестиции» в сомнительные азартные игры на телефоне. Когда я робко спрашивала про деньги на памперсы, он кричал, что я «денежный мешок» и «душу из него вытягиваю».

Потом родился Сережа. Нежданный, но желанный — для меня. Для Алексея это стало последней каплей.

— Ещё один рот?! Да ты с ума сошла! Я не потяну!

Он не потянул. Он просто… ушёл. Сначала эмоционально, перестав замечать нас, потом физически — задерживаясь на сутки, двое. А однажды просто не вернулся, оставив на столе записку: «Устал. Не могу. Прости».