Восточный вопрос (СИ) - Старый Денис - Страница 5

— Тогда мы рискуем проиграть. И вся политика государя пойдет прахом, — сказал Матюшкин.

— Это фортуна, — улыбнушись, разведя руками, сказал Голицын. — Она изменчива.

— Это предательство…

Глава 3

Окрестности крепости Або.

3 марта 1726 год.

— Вы меня предателем назвали? — взъярился Голицын.

— За это прошу простить. Если только вы поймете, как выровнять положение можно, — сказал Матюшкин.

— Весь во внимании!

— У вас в резерве башкиры и две сотни донских казаков, — жестко напомнил Матюшкин, не сводя потемневших глаз с кровавой мясорубки, в которую превратилось поле боя.

— Разве же это кавалерия? Дикари-с… — презрительно скривился Голицын, надменно поджав губы.

— Господин командующий! — Матюшкин повысил голос, балансируя на грани трибунала за нарушение субординации. — Введите эти свежие силы немедленно, чтобы они переломили ход сшибки! Прямо сейчас, под шведскими палашами, гибнет цвет нашей регулярной армии. Те офицеры и солдаты, которые до зарезу будут нужны Государю и Отечеству в грядущей войне с турками! Вы размениваете золото на медь!

— Извольте распоряжаться! — Голицын резко отвернулся, нехотя, словно отмахиваясь от назойливой мухи, бросил разрешение. — Если у вас такая вера в то, что степные дикари хоть на что-то способны.

Матюшкину не нужно было повторять дважды. Сигнал ушел мгновенно.

Уже очень скоро из-за спасительной линии леса, лавиной, с диким гортанным гиканьем, разбойничьим посвистом и пронзительными криками в свалку вылетела иррегулярная конница. Матюшкин, чей полководческий талант и чутье ритма боя в последнее время раскрывались все ярче, кожей чувствовал — момент для удара выбран безупречно.

Шведы в самом центре кровавого котла как раз начали верить в невозможное. Они почувствовали, что продавливают русскую регулярную конницу, что они способны ее здесь изничтожить. У шведских офицеров, уже распрощавшихся с мыслью прорваться в спасительную крепость, блеснула отчаянная надежда: нанести русским катастрофический урон и организованно отступить на запасные рубежи. Там закрепиться, дождаться идущих на помощь корпусов — и это был бы реальный шанс на сопротивление.

И именно в эту секунду хрупкой шведской надежды во фланг им ударил первобытный ураган.

Менее двух тысяч свежих иррегулярных кавалеристов, закаленных в степных стычках. Башкиры привели сюда самых лучших, самых свирепых своих багатуров. И шведы — элита европейской войны — дрогнули. Психологический слом произошел мгновенно: строй рассыпался, и они хаотично, в панике побежали прочь.

Относительно свежие, низкорослые, но невероятно выносливые кони казаков и башкир играючи настигали великолепных, но в смерть уставших кирасирских жеребцов. Догонять, выбивать из седла и уничтожать бегущего противника — в этом степной коннице не было равных во всем мире. Сейчас они рубили врага с упоением, ведомые не только воинским азартом, но и железным прагматизмом.

Они прекрасно знали закон: все, что они возьмут в бою прямо сейчас, никто у них отнять не посмеет. Государь Император мудро определил лишь налог на добычу — двадцать долей (пять процентов) от всего захваченного отходило казне. Остальное — твое.

И у донцов, и у степняков кузнечное дело развито было слабо из-за нехватки качественной руды, поэтому любой шведский клинок, выкованный из лучшей на тот момент эскольстунской стали, пистолет или прочная кираса были не просто трофеями. Это было целое состояние. Подарок судьбы, гарантия сытой жизни и высочайшего статуса по возвращении в родное кочевье или станицу. Шведская конница сейчас была для них ходячим золотом, и они собирали его, щедро расплачиваясь чужой кровью.

Когда шум резни сместился далеко за холмы, Голицын медленно повернул коня к своему заместителю.

— Генерал-лейтенант, готовьте войско к выступлению, — процедил фельдмаршал сухим, ледяным тоном, всем своим видом показывая, что ничего экстраординарного не произошло. — Сия баталия выиграна. Нынче же нужно наверстать время. Мы отстаем.

Но за этим фасадом скрывалась глубокая, почти детская обида. Матюшкин, единственный старший офицер, находившийся рядом, не снял треуголку, не склонил головы, не произнес льстивых речей и не поздравил главнокомандующего с «великой викторией». Эта холодная тишина подчиненного била по самолюбию Голицына больнее шведской пули, еще туже затягивая узел глухого конфликта между двумя военачальниками.

К вечеру тяжелая, неповоротливая машина русской армии пришла в движение.

На календаре значилось начало марта, но Финляндия не собиралась сдаваться весне. К закату ударил жестокий, пробирающий до костей мороз, намертво сковавший кровавую весеннюю распутицу поля боя. Снега за зиму навалило по колено, и теперь его наст зловеще искрился в багровых лучах уходящего солнца.

Армия выдвигалась тяжело. Потянулись бесконечные, темные на фоне снега колонны измотанной пехоты. Воздух наполнился скрипом сотен полозьев — тяжело груженные обозные сани и лафеты пушек с трудом пробивали себе колею в снежной целине. Лошади оступались, храпели, погонщики хрипло ругались, кутаясь в шубы.

Дыхание десятков тысяч людей и животных поднималось над походными колоннами сплошным сизым маревом, которое тут же таяло в ледяном сумеречном воздухе. Оставляя позади страшное поле, усеянное тысячами замерзающих трупов, войско упрямо вгрызалось в холодную, враждебную пустошь. Впереди, сквозь стылый финский лес, лежал путь север, чтобы обойти с боями с неподготовленной к войне шведской армией и выйти на Стокгольм, огибая Ботнический залив.

А в это время, за спинами военных, шли чиновники. В том числе и представители Тайной канцелярии. Финны читали, ну те из них, один на сотню, или даже меньше, кто умел читать по-шведски, читали вот такие листовки:

'Народ Суоми! Вы угнетались шведским сапогом многие десятилетия. Вас держали за людей второго сорта на вашей же родной земле. Мы пришли освободить вас. Под русским крылом, под покровительством Его Императорского Величества Петра Великого, мы обещаем вам незыблемые вольности, коих вы никогда не имели от Стокгольма!

Отныне ваша земля станет Великим Княжеством Финляндским. Мы обещаем, что шведский язык больше не будет выживать ваше родное слово. Вы получите право говорить, судить и писать в канцеляриях на вашем исконном языке Суоми! Никто не посягнет на вашу веру — святые лютеранские кирхи останутся неприкосновенны, а пасторы будут проповедовать без страха. Ваши сыновья больше не будут пушечным мясом для шведского короля, сгинувшим в польских болотах или немецких землях. Мы освобождаем вас от грабительских шведских военных податей — рекрутской и провиантской! Но вы сможете служить в русской армии, по желанию и за немалое жалование.

Ваши налоги пойдут только на обустройство ваших же городов и дорог. Шведские чиновники, дравшие с вас три шкуры, будут изгнаны, а править вами станут ваши же выборные люди в местных сеймах. Возьмите оружие! Ударьте в спину отступающим шведам, очистите свои леса от их гарнизонов, и вы обретете истинную Родину под надежным и щедрым щитом Российской Империи!'

— так начиналась листовка, одна из сотен тысяч, которые сейчас переводились в походных типографиях и тайно разбрасывались лазутчиками по всем приходам, хуторам и мызам финской земли.

Выборг.

7 марта 1725 года.

Я взял один из свежеотпечатанных листов, пахнущих свинцом и едкой типографской краской, пробежал глазами по рубленым финским словам и отложил в сторону.

Красиво. Убедительно. И главное — в это хотелось верить. Шведская администрация действительно относилась к финнам как к дикарям-провинциалам, выкачивая из них ресурсы для своих имперских амбиций. Дать им сейчас национальную гордость, свой язык в судах и школах, дать свободу вероисповедания — означало поджечь шведские тылы ярчайшим пламенем партизанской войны.

Но, раздавая эти щедрые посулы, я ни на секунду не забывал о том, чем обернулась подобная доброта в моей прошлой, «реальной» истории.