Восточный вопрос (СИ) - Старый Денис - Страница 3

Между прочим были и такие солдаты с офицерами, которые наделяли пули потусторонними силами.

И вот, на горизонте появилась стальная волна. Шведские кирасиры шли шагом, экономя силы лошадей. Черные вороненые кирасы сходились в монолитную стену. Вот они перешли на рысь. Земля загудела сильнее. Много… очень много. Три тысячи кирасир казались такой мощью, что было видно, как некоторые новобранцы терялись, чуть волокли трясущиеся ноги.

И только опытные военачальники знали, что вот эта атака шведов — это скорее крик бессилья. Не готова Швеция к войне, но кирасиры в армии есть. Они здесь, готовятся умирать с честью. А с таким врагом сложнее справится. Тут не только цифры имеют значения, но и дух… Коса устремилась к камню. Очень технологичному и кусачему камню.

Глава 2

Окрестности крепости Аббо.

3 марта 1726 год.

Шведская конная лавина шла прямиком на русский центр. Зрелище было завораживающим и первобытно-страшным. Три тысячи всадников, выстроившись в идеальный, геометрически выверенный квадрат, неумолимо сокращали дистанцию. Земля мелко дрожала, гул копыт сливался в единый низкочастотный рокот, отдающийся прямо в грудной клетке каждого русского пехотинца.

Можно было бы счесть шведов полнейшими идиотами, отчаянными безумцами, возжелавшими лишь красивой и славной смерти в чистом поле. Но это лишь в том случае, если бы они хоть отдаленно представляли, на что скачут. Если бы они знали о тех технологических новшествах и смертоносных премудростях, что таились за невысокими брустверами русских позиций. Не будь у Голицына шрапнели, не прячься в траншеях егеря с тяжелыми, дальнобойными штуцерами — эта стальная масса просто прошила бы русскую оборону насквозь. Шведская элита растоптала бы пехоту, прорвала линию и беспрепятственно вышла к Або. А уже там, опираясь на мощь крепости, они без труда уничтожили бы все русские заслоны, расставленные на ключевых дорогах срединной Финляндии.

Но история не знает сослагательного наклонения.

Фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын стоял на холме, напряженно вглядываясь в надвигающийся стальной вал. Нервы командующего были натянуты как корабельные канаты.

— Артиллеристам… Пускай они бросают эти свои воздушные бомбы! — неожиданно манерно, срывающимся от напряжения голосом приказал Голицын.

Он выхватил из рукава белоснежный кружевной платок и резко взмахнул им. Жест был театральным, совершенно чуждым этому старому вояке, никогда не воспитывавшемуся в подобных дворцовых политесах. Но то ли столичная мода пустила корни, то ли колоссальное напряжение момента потребовало выхода в несуразности.

Однако пушки молчали.

Секунда. Вторая. Третья. Время растянулось в вязкую патоку. Шведская кавалерия уже переходила на галоп.

— Почему молчат⁈ — взревел Голицын, сминая платок в кулаке.

Но артиллеристы, стиснув зубы, хладнокровно выдерживали паузу. Специально ли они дожидались идеальной дистанции, или это была задержка при передаче приказа, но ударили батареи ровно в тот момент, когда шведский квадрат вошел в зону максимального поражения. Батареи рявкнули в один голос, выплевывая в небо десятки снарядов.

Русские солдаты в первых линиях траншей невольно вжимали головы в плечи, провожая взглядами свистящие черные точки, летящие по дуге. Некоторые из пехотинцев, косясь, не смотрит ли унтер или офицер, судорожно крестились. В армии уже поползли мрачные слухи о том, что за дьявольское оружие проносится сейчас над их головами. Это были разрывные шрапнельные снаряды — «воздушные бомбы», от которых невозможно было ни укрыться за щитом, ни закрыться кирасой. Свинец, извергаемый ими, прошивал плоть коня и всадника навылет.

И этот ад обрушился на врага.

Головные эскадроны шведов, набравшие бешеную скорость и уже предвкушавшие, как будут рубить русских стрелков, с ужасом услышали над собой треск рвущегося металла. Снаряды не падали в землю. Они взрывались прямо в воздухе, на высоте нескольких метров, накрывая плотный кавалерийский квадрат сверху.

Там, в самом сердце шведского строя, разверзлась преисподняя.

Когда шрапнель бьет в скопление многосотенного войска, несущегося галопом, стремя в стремя, — последствия чудовищны. Свинцовый ливень не просто выбивал людей. Всадников сносило с седел десятками. Даже если стальной шарик попадал в вороненую кирасу по касательной, кинетический удар был такой сокрушительной силы, что человека просто вышвыривало из седла. Падая на бешеной скорости, они ломали руки, шеи, разбивались о копыта собственных лошадей и закованных в броню побратимов.

Строй сломался мгновенно. Началась жуткая, кровавая свалка. Задние ряды, не успевая затормозить, на всем скаку влетали в образовавшуюся перед ними стену из бьющихся в агонии лошадей и изувеченных людей. Кони скользили копытами на стремительно растущих лужах крови, с хрустом ломали ноги о тела своих же павших всадников и переворачивались через голову, сминая тех, кто пытался подняться. Дикий конский визг смешался с человеческими криками.

Но первые линии шведов, вырвавшиеся из-под огненного зонтика, по инерции продолжали лететь на русские окопы. В их глазах читалось безумие.

— Да что же молчат штуцеры⁈ — в панике заорал Голицын, видя, как передние ряды кирасир стремительно приближаются к беззащитной пехоте. — Сметут же! Пусть стреляют!

Стоящий рядом с ним генерал-лейтенант Матюшкин медленно повернул голову и зло, с нескрываемым презрением зыкнул на паникующего главнокомандующего. В отличие от фельдмаршала, он чувствовал ритм этого боя. Он знал, что стрелкам нужна идеальная дистанция, чтобы не тратить пули впустую.

Однако приказ есть приказ. Матюшкин отвернулся от Голицына, выхватил палаш и рубящим движением опустил его вниз:

— Штуцерным! Целься! Залп!!

И тысяча граненых стволов одновременно изрыгнула огонь, вбивая последние гвозди в гроб некогда непобедимой шведской кавалерии.

Была у Михаила Михайловича Голицына одна скверная черта, не самая лучшая для главнокомандующего. Если в его седой, упрямой голове рождался какой-то тактический замысел, он искренне верил, что подчиненные должны мгновенно прочесть его мысли. Сам же фельдмаршал редко удостаивался тратить время на подробные разъяснения.

Впрочем, сейчас решение напрашивалось само собой, диктуемое самой логикой этой безжалостной бойни. Особые егерские полки, вооруженные новейшими штуцерами и смертоносными конусными пулями, наконец-то получили приказ действовать. Теперь все зависело лишь от того, насколько хладнокровно эти солдаты и офицеры способны держать строй, перезаряжать тугие стволы и вести беглый огонь.

— Пли!!

Небо раскололось. Массовый залп двух тысяч тяжелых штуцеров прозвучал не как треск обычной мушкетной пальбы, а как единый, раскатистый удар грома, от которого заложило уши. Густое облако пороховой гари мгновенно заволокло русские позиции.

Генерал-лейтенант Матюшкин, наблюдавший за линией стрелков, брезгливо поморщился. Сквозь дым он видел, как пехотинцы, стоя плечом к плечу в три плотные шеренги, судорожно вгоняют новые заряды.

Матюшкин, в отличие от старого фельдмаршала, прекрасно понимал: эти солдаты не должны стрелять линиями. Это варварство и растрата потенциала! Тот, кто владеет таким оружием, должен убивать врага на максимальной дистанции, выбивать офицеров, бить из укрытий, подлавливать вражеские колонны с флангов, растворяясь в лесу или складках местности. Штуцерники — это совершенно другой род войск, это не бездумные гренадеры для штыкового удара и не пушечное мясо линейной пехоты. Это хирургический инструмент.

Но сейчас этот инструмент использовали как тяжелую кувалду.

На самом деле, раздраженный Матюшкин уже начал видеть ошибки Голицына даже там, где их, по сути, не было. Да, солдаты палят архаичными линиями из новейшего оружия. Но почему? Да потому что этих вчерашних рекрутов просто не успели переучить на новый лад! Они умеют держать строй и стрелять залпом по команде. И в этом кровавом хаосе лучше безупречно делать то, что умеешь, пусть это и кажется тактически устаревшим, чем из рук вон плохо пытаться исполнять новаторские маневры.