Восточный вопрос (СИ) - Старый Денис - Страница 27

И есть что предъявлять «превозмогаторам». Во-первых, победа стала возможной лишь только благодаря планированию и специальной подготовке войск. К примеру, лыжи и шипы, создание целой службе по мониторингу толщины льда… Это же огромная организационная работа. Во-вторых, сколько бегал целый корпус Саксонского между Москвой и Питером, в сторону Калерии и обратно — усыплял бдительность шведов, вырабатывая у них привычку на такие телодвижения уже и не реагировать.

Так что нет случайности в победе, но имеют место быть и наши промахи, явные недоработки.

Взять хотя бы тот непростительный факт: как только весной подтаял лед и открылась вода, половина громадного шведского галерного флота, запертого нашей эскадрой у крепости Або, преспокойно вырвалась из ловушки и ушла к родным берегам! А оставшуюся часть кораблей неприятель просто сжег, не оставив победителям ни щепки. Одно только это упущенное преимущество стоило того, чтобы наказать фельдмаршала по всей строгости воинского устава, вплоть до лишения чинов.

Да, ушедшие было шведские галеры и несколько парусников в итоге были перехвачены нашим флотом и отконвоированы прямиком в Кронштадт — для вдумчивой разборки, тщательного переоснащения и укомплектования новыми экипажами.

Но без большой крови не обошлось. Пришлось крепко пострелять. И пускай то морское сражение вышло скоротечным, оно дорого нам стоило. Больше двух сотен русских морских пехотинцев — тот самый, совершенно новый для России род войск, который я создавал с таким неимоверным тщанием, по крупицам отбирая лучших из лучших, — сложили головы в жестоких абордажных схватках. И это когда уже решался вопрос о самом существовании Швеции! Когда война по факту закончилась!

Однако я вовсе не желал прослыть монархом окончательно неблагодарным. Если в империи укоренится мысль, что любой уходящий на заслуженный покой русский сановник или полководец неминуемо подвергнется жесткому судебному преследованию за былые просчеты, то смогу ли я впредь требовать от своих управленцев искренней отдачи и той смелой, качественной службы, которая сейчас отчаянно нужна государству?

— Михаил Михайлович, ты должен, наконец, увидеть и понять: время тех старых, славных баталий навсегда ушло в прошлое. Война пошла по-другому, и прежние, дедовские уставы больше не работают, — глухо говорил я, сидя во главе тяжелого дубового стола и медленно прихлебывая терпкий клюквенный морс. — Кто раньше приспособится к новой войне, тот в ближайшие десять лет, может и больше, будет почти что и непобедимым. Я стремлюсь к тому, чтобы это была моя держава.

Старый фельдмаршал Голицын сидел напротив. Он жадно, большими глотками пил густое красное вино, уже не скрывая обреченности во взгляде и, видимо, с горечью понимая, что его строевая песенка окончательно спета. Словно бы хотел напиться и забыться. Вот только сухим красным вином, единственным напитком из алкогольных, который я себе иногда стал позволять, сложно напиться до беспамятства.

— Кого же вместо меня поставишь, государь? — спросил он замогильным, надтреснутым голосом, словно собирался прямо сейчас, не вставая из-за стола, ложиться в сосновый гроб.

— А вот ты мне и посоветуй! — живо отрезал я, чуть подавшись вперед. — И не нужно столько рыданий и стенаний, князь… Я ведь оставляю тебя при себе, своим главным советником. Слышишь? Я учреждаю совершенно новый орган — Совет Безопасности Российской империи. И именно ты будешь в нем председательствовать. Там буду присутствовать я сам — по мере государственной надобности. Там будут заседать министр военных дел, вице-канцлер, генерал-адмирал флота или министр дел морских… Так что ни в какую отставку я тебя не отправляю, князь. Мне до зарезу нужен твой колоссальный опыт. Но! — я жестко посмотрел ему в глаза. — Только при одном условии. Если ты здесь и сейчас скажешь мне, что поверил в новую тактику войны. Что не станешь замшело цепляться за старое и не будешь сдерживать неминуемое развитие военного дела в угоду привычке.

Я отчаянно старался, чтобы моя кадровая политика, как и всё государственное строительство, обходилась без губительных перекосов. Увы, получалось это далеко не всегда. И лучшим свидетельством тому служил тот факт, что мне приходилось лично вникать в каждую мелочь, разрываясь между управлением армией и тощей экономикой. Но чаще всё же побеждали именно военные нужды, задвигая стратегическое гражданское развитие на второй план.

Я массово привлекал к управлению молодых, голодных до свершений людей, пусть даже и не обладавших серьезным аппаратным опытом. Тот же Петр Скорняков, который в самое ближайшее время, к счастью или к сожалению, встанет у руля всей нашей натужной экономики — просто потому, что старик Посошков уже слишком слаб. Или Матюшкин, Василий Суворов, Борис Саксонский…

— Так что мне до смерти нужны такие ветераны, как вы, Михаил Михайлович, — продолжил я уже мягче. — Хотя бы для того, чтобы в армии был зримый символ и видимость преемственности. Вот вы эту преемственность и создадите — где видимость, а где и сугубо практическую выучку. Думаю, в сложнейших вопросах снабжения огромной армии и устройства профильного министерства вам сейчас во всей России равных нет.

На язык так и просилось добавить горькое «к сожалению». Но против фактов не попрешь. Пока что, кроме пронырливого Бестужева, моей личной канцелярии, да, может быть, половины губернаторов, хоть какое-то сносное понятие о государственном делопроизводстве в стране отсутствовало. И этой грамотности катастрофически не хватало для нормальной работы всего механизма. Так что министерства-то мы учредим, да только толковых работников в них пока — с гулькин нос.

— Я понял вас, ваше императорское величество. Службу знаю, — фельдмаршал заметно выпрямился, и в его голосе прорезались прежние уверенные нотки. — Лишь только проясните, пожалуйста, не сочтите за невежество… А кто такой этот ваш «аксакал»? Словом таким меня давеча мудреным нарекли…

— На Кавказе мудрец так называется, — усмехнулся я. — Старец, к чьему голосу завсегда должны прислушиваться молодые. Вот и будете этим самым старцем. Но влезайте в дела министерства и помогайте новому министру только тогда, когда увидите, что там всё из рук вон валится. Подсказывайте, направляйте, но препятствий никаких чтобы не чинили. Я вас более не задерживаю, князь.

То, с какой почти юношеской легкостью и задором покидал мой кабинет уже бывший министр военных дел, заставило меня на миг задуматься: а не рано ли я списываю его со счетов?

Откуда только взялась эта молодецкая прыть? Вскочил, начал так резво кланяться, что у меня самого бы закружилась голова от подобных резких движений. Может, стоит этот психологический прием применять и по отношению ко всем остальным сановникам? Сперва сделать всё, чтобы человек искренне поверил, что из моего кабинета он выйдет прямиком в кандалах на плаху, а потом внезапно облагодетельствовать его милостью и высокой должностью.

Исключительно пользы ради и для спокойствия в моей державе.

На сегодня у меня было запланировано еще крайне много встреч. Иностранцы так и норовили попасть ко мне на прием. Дания уже прислала нового посла — и не простого, а полномочного, с правом принятия стратегических решений от имени самого короля. А Священная Римская империя отрядила в помощь полководцу Евгению Савойскому целую делегацию, состоящую, как мне уже доложили, из весьма опытных, прожженных дипломатов.

Но я — а значит, и вся Россия — пока хранил молчание. Да и говорить было особо не о чем. Все нужные союзы уже заключены. И мы подписали такой объемный и прописанный в мелочах Союз с Австрией, что иносказаний не предполагается.

От австрийцев мне хотелось узнать лишь одно: точные сроки, когда именно их силы начнут выдвижение в районе Белграда. Согласно договора, у них есть не более месяца для того, чтобы начать активные боевые действия против Османской империи, как и нам надлежало бы за такое короткое время прийти на Рейн.

Нам, между прочим, сложнее. Одна дорога займет дней двадцать. И степень организации для такого экспедиционного корпуса должна быть не по нынешнему времени, идеальной. А вот австрийцам только границу перейти южнее Белграда, который пока что у них в руках.