Восточный вопрос (СИ) - Старый Денис - Страница 21

— Обратите внимание на водяные знаки на просвет и рельефное тиснение по краям, — я решил взять слово сам, покосившись на Посошкова. Старик дышал тяжело, с сиплым хрипом, и казалось, что он физически разваливается прямо на глазах от малейшего напряжения. — Именно это тиснение и скрытые знаки должны надежно защищать наши рубли от подделки. Русский Императорский банк официально откроет свои двери уже этим летом. И одновременно с ним начнут работу его губернские отделения — банковские избы — в Москве, в Казани и в оружейной Туле. А когда окончательно оформится новый город-завод на Урале, откроем контору и там, чтобы местным промышленникам было легче вести расчеты.

Там сейчас кипела адская работа. Хитрый лис Демидов и направленный к нему с моими диктаторскими полномочиями жесткий Василий Татищев по моему указу закладывали город. Они выбрали наиболее выгодное место у реки, чтобы со временем именно туда, как к торговому и административному узлу, стягивать дороги от всех казенных и частных металлургических заводов.

С одной стороны, по памяти из прошлой жизни, меня так и подмывало назвать этот будущий индустриальный центр Екатеринбургом. Вот только в этой реальности не было рядом со мной никакой Екатерины, в честь которой можно было бы логично окрестить этот город. Так что, скорее всего, на картах появится Марияград. На мой современный слух звучит, может, и не так уж благозвучно, но я совершенно не против, чтобы в честь моей жены — пусть пока и не коронованной по всем правилам императрицы — был назван опорный край державы.

Хотя, если уж положить руку на сердце, я всегда считал, что называть города именами живых людей — излишнее, порочное тщеславие. Разве что это действительно тот самый человек, который этот город лично в глухой тайге заложил.

Но… Вот смеха ради, назло всем политесам, возьму и высочайше утвержу, что покоренная, утопающая в пыли Хива отныне будет именоваться Данилычград! В честь Меншикова. Пускай мой опальный, вороватый, но бесконечно деятельный дружок Алексашка хоть немного потешит свое безмерное самолюбие среди азиатских песков.

А то, как мне кажется, после тех тяжелых разговоров и после того, как я с треском выпер его из блестящего Петербурга, у него может попросту пропасть всякая мотивация продолжать вершить важнейшие для русского Отечества дела на южных рубежах.

А ведь нам в перспективе нужно еще и далекий Амур под себя подгребать. И как это осуществить на практике, при нынешнем бездорожье, я пока даже в уме не представляю. Логистика — сущий кошмар. Но главное ведь в том, чтобы обеспечить на тех границах масштабное присутствие регулярных русских войск. Причем такое, чтобы оно могло стальной стеной противостоять и маньчжурской коннице китайцев, и свирепым набегам джунгар.

— Вот и выйдет, господа, что эти бумажные ассигнации можно будет беспрепятственно поменять в любом из отделений Императорского банка на полновесное серебро или золото, — продолжил я, внимательно следя за реакцией зала. — Однако, чтобы вы понимали всю серьезность замысла: отныне все крупные государственные и частные сделки — как то покупка дома, обширного поместья с душами, купеческого корабля или железоделательного завода — всё это должно производиться строго и только в бумажных рублях.

Я замолчал, цепко оглядывая людей, собравшихся на Государственном совете. Я искренне думал, что прямо сейчас, как по команде, возникнут бурные противоречия, что они начнут роптать и возмущаться тем, что бумага есть всего лишь бумага, а вот золото всё равно остается надежным, не подверженным тлену металлом, который куда как более ликвиден, нежели разрисованные бумажные картинки.

Но нет… Сановники только лишь многозначительно, с некой затаенной жадностью закивали. И мне вдруг подумалось, что сначала высшая элита, а следом за ней и хваткое купечество сами, по доброй воле захотят иметь при себе вот такие вот цветастые бумажки. В конце концов, обычное человеческое позерство и то, что во времена моей далекой молодости в другой жизни метко называли «понтами», никто в эту эпоху не отменял. Напротив, здесь и сейчас «понт» зачастую был куда дороже любых денег.

Я так и представил себе эту картину маслом: заваливается какой-нибудь разбогатевший уральский или архангельский купец в первопрестольную ресторацию, широким жестом достает из-за пазухи хрустящую сторублевую купюру, шлепает ее на стол и ревет на весь зал: «Гуляю на Петра!». А местный ресторатор, с глазами навыкате от ужаса и восторга, даже не понимает, чем таким эдаким ему предстоит поить и кормить этого купчину, чтобы законно снять с него астрономическую сумму аж в сто рублей. За эти деньги можно было купить стадо коров!

— Будет вам, господа, не трите их до дыр. Дома рассмотрите эти бумаги внимательнее, — я усмехнулся. — Это вам от меня эдакий дар. Сувенир, так сказать. Пока еще расплатиться вы ими нигде не сможете — законной силы они не имеют, — но я думаю, что потерпите три месяца до официального указа. И после этого вы станете первыми во всей Империи людьми, у кого на руках будут ходить законные бумажные рубли.

Каждый из присутствующих за столом министров имел государево пожалование в месяц никак не меньше чем в тысячу рублей. Это были колоссальные деньги по нынешним меркам. Но не настолько огромные, чтобы считать, что эти люди стали в одночасье сверхбогачами, которым море по колено. Однако тот алчный огонек, который дружно вспыхнул в их глазах, свидетельствовал вовсе не о том, что они обрадовались внезапной прибыли (ведь суммарно этот подарочный набор выходил чуть больше чем на 150 рублей — хотя для любого мастерового это был годовой хлеб). Им, как детям, до безумия понравились сами яркие картинки. И грел тот факт, что именно они, избранные, становятся самыми первыми обладателями бумажных денег в истории России.

Ну и ладно. Для казны напечатать этот эксклюзив было не так чтобы сильно дорого, а вот несколько жирных пунктов в шкалу лояльности ко мне, к моей монаршей личности со стороны элит, я, думаю, прямо сейчас заработал.

— Переходим к следующему важному вопросу, — я сменил тон на сугубо деловой. — На прошлом собрании губернаторов я доводил до всех жесткие правила нового градостроительства, возведения державных строений и развития просвещения. Мария Михайловна, будьте любезны, зачитайте черновик этого указа, — сказал я, обращаясь к министру просвещения, которая, по какому-то счастливому недоразумению судьбы, являлась одновременно и моей законной супругой.

Мария с достоинством поднялась со своего кресла. Она была просто счастлива, что я официально пригласил ее на заседание Государственного совета. Последние две недели она безвылазно пролежала в постели, и то лишь изредка, под строгим присмотром пугливых лекарей, приподнимаясь на подушках.

Как таковой прямой угрозы выкидыша, слава Богу, не было. То пугающее недомогание, которое она ощутила, было вызвано скорее тем, что неугомонная Маша совершенно не берегла себя. Будучи на сносях, она постоянно тряслась в рессорной карете по скверным петербургским мостовым, старалась везде успеть, всё лично проконтролировать, а порой, забыв о статусе, могла и крепкого русского мата загнуть нерадивым артельщикам, которые нагло не укладывались в утвержденные сроки строительства Лицея и нового здания для столичного музея с библиотекой.

Я, с головой уйдя в государственные дела, да еще и находясь долгое время в отъезде, в Выборге, попросту упустил эту ситуацию из-под контроля. Но сейчас, по заверениям консилиума лучших медиков и даже самых опытных бабок-повитух, беременность вошла в норму и стала протекать без каких-либо пугающих осложнений. И все же этот Государственный совет стал первым официальным мероприятием, куда Мария вышла после долгого постельного режима.

В народе говорят, что если женщина беременна девочкой, то дочь забирает всю красоту матери. Глядя на Машу, у меня складывалось стойкое ощущение, что она, напротив, только расцвела. Ее лицо, и до того отличавшееся правильными, миловидными чертами, теперь стало поистине олицетворением строгой, зрелой и утонченной женской красоты.