Таксист из Forbes 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 6

— Да работы много, Тамара Ильинична. Сезонная переобувка, машины косяком идут, плюс по бумагам разное. Ночью плохо сплю.

— По бумагам.

— Ага, по бумагам.

Она ещё раз глянула на меня, потом коротко кивнула.

— Барон, иди давай. И ты, Гена, иди. Только вернёшься — зайди, я тебе оладий пожарю.

— Спасибо. Зайду.

Барон уже стоял у двери, виляя всем своим золотистым задом. В намордник его никогда не одевали — пёс был размером с небольшого телёнка, но характером тянул на школьную учительницу младших классов. Я пристегнул поводок к мягкому ошейнику.

Мы вышли в подъезд, спустились. На улице был тот самый ватный воскресный воздух, в котором всегда чего-то не хватает — вроде шума машин, людских голосов, обычной городской возни. Дворники ещё не вышли. У помойки сидел один взъерошенный кот, посмотрел на Барона с холодным презрением и нырнул за контейнер.

Я повёл Барона по обычному маршруту — вокруг дома, через сквер, мимо детской площадки, к гаражам и обратно.

И тут у меня случилось то, чего я так ждал.

Интерфейс выключился.

Не приглушился, не ослабел, не сместился на задний фон. Выключился. Барон шёл рядом со мной, дышал ровным паровозом, временами оборачивался проверить, иду ли я, и фонил такой плотной собачьей радостью преданности, что весь человеческий шум вокруг просто исчез. Никаких аур у редких прохожих, никаких вкусов на языке, никаких тегов. Тишина. Настоящая, чистая и без примесей.

Я шёл и впервые за сутки не думал о фотографии. Минут пять думал только о том, что Барон опять остановился у того же столба, что и прошлый раз, и опять задумчиво его обнюхивает, как будто за это время там могли появиться новые принципиальные данные.

— Ну? — спросил я у него вслух. — Есть что новое?

Барон коротко глянул на меня, фыркнул и поднял лапу.

— Понял. Заполняем форму обратной связи.

Минут двадцать мы так гуляли. Я ничего не говорил, Барон ничего не отвечал. Один раз он попытался подружиться с маленькой испуганной таксой на поводке у пожилого мужчины в спортивных штанах. Такса спряталась хозяину за ботинок. Барон обиделся секунды на три, потом забыл.

К подъезду мы вернулись минут через двадцать пять. У меня в голове стояла редкая ясность. Не «я знаю, что делать», а просто — ясность. Как чисто протёртое стекло.

В кармане куртки завибрировал телефон.

Я достал, посмотрел. Лера.

— Алло.

— Гена. Так мы едем?

Голос у неё был утренний, мягкий. Без претензии, без проверки. Просто вопрос.

— Едем. Через час, чуть больше буду у тебя.

— А ты не забыл?

— Нет конечно, гуляю с Бароном и выезжаю. — Но на самом деле я действительно забыл. Банально в свете последних событий вылетело. Но именно сейчас эта поездка будет как нельзя кстати.

— Барон — это собака соседская?

— Барон — это совесть в собачьем теле.

Она засмеялась.

— Жду через час, чуть больше.

— Ага.

Я убрал телефон. Барон смотрел на меня снизу, чуть склонив голову набок. Я почесал его за ухом.

— Видишь, друг. Жизнь продолжается.

Поднялись на второй этаж. Тамара Ильинична открыла, увидела меня, кивнула:

— Заходи, я тебе быстро.

— Тамара Ильинична, я не успею. Меня ждут.

— Кто ждёт?

— Девушка.

Она замерла на секунду с полотенцем в руке. Потом коротко улыбнулась — той самой улыбкой пожилой женщины, которая в одно мгновение прощает мужчине всё, что у него болит, при одном слове «девушка».

— А. Ну тогда иди. Это ж не с Маринкой своей бывшей?

— Тамара Ильинична, упаси Господь!

— Ну и хорошо. А то встретила ее позавчера в магазине, про тебя расспрашивала.

Я лишь махнул рукой.

— На вот пару оладушек возьми, в дорогу.

Она сунула мне в руку тёплые кружочки, завёрнутые в бумажную салфетку. Барон обиженно стоял рядом, потому что оладий ему не давали. Я съел оладушки прямо в подъезде, по пути к своей квартире. Вкусно.

Через двадцать минут я уже сидел за рулём «Кии», выезжал на М2 и слушал, как на радиостанции рассказывают про какое-то очередное огородное решение. Гена внутри спал. Макс внутри тоже отдыхал.

Музей-усадьба оказался километрах в сорока от Подольска, в стороне от трассы, на повороте у деревни с длинным названием, которое я тут же забыл. Дорога к нему шла через смешанный лес, асфальт был раздолбан, но не критично.

Лера сидела рядом, в светлых джинсах, в коротком пальто бежевого цвета, с волосами собранными в свободный хвост. Без серёжек, без украшений, только тонкое колечко на правой руке.

Касса находилась в маленьком деревянном домике у ворот. За окошком сидела женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, читала книжку. Подняла голову — посмотрела на нас как на инопланетян.

— Вы по записи?

— Нет, — сказал я. — А надо?

— Не надо. Просто у нас сегодня тихо. Да и вчера тоже, по правде говоря. Вы первые.

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Усадьба открылась в десять.

— А вторые когда?

Женщина пожала плечами.

— Наверное вы первыми и останетесь. Два билета?

— Два.

— С экскурсоводом или сами?

Я посмотрел на Леру. Она посмотрела на меня. Лера сделала большие глаза и одними губами сказала «без». Я улыбнулся.

— Сами походим.

— Триста рублей с человека. Шестьсот.

Я вытащил тысячу. Женщина выдала сдачу аккуратными бумажками, два билета, маленькую бумажную карту парка с цифрами и кружочками. Объяснила, что красным отмечен главный дом, синим — флигель, зелёным — оранжерея, а вот этот значок — пруд.

— Только на пруд не лезьте, вода холодная и грязная.

— Не полезем, — пообещал я.

Мы вышли из домика, и я выдохнул.

Усадьба стояла на пологом холме. Старый главный дом, жёлтые стены, белые колонны, обрезанные кусты сирени по периметру. Прямо за домом — длинная липовая аллея, голые ветки сплетались наверху в плотную сетку. Влево уходила тропинка к оранжерее, вправо — к флигелю и пруду. Вокруг — никого. Ни одного человека. Только где-то далеко за деревьями каркала ворона.

Лера взяла меня за руку. Не выясняя, не спрашивая. Просто переплела пальцы, как будто мы тут гуляли уже лет десять.

— Пошли в дом зайдем, — сказала она.

Интерфейс мягко прошёлся по её ауре. Янтарь. Густой, переливающийся, с тонкой светло-голубой нитью любопытства по краю. Никакой тревоги, никакого напряжения от Москвы и переговоров.

Главный дом нас встретил скрипом половиц и запахом старого дерева. Смотрительница — другая женщина, помоложе кассирши — кивнула нам, не вставая с табуретки, и ткнула пальцем в направлении первой комнаты. На этом её участие в нашей экскурсии закончилось.

Мы ходили по комнатам сами. Лера зачитывала вслух таблички, я слушал. В одной комнате стояло фортепиано с открытой крышкой. Желтоватые клавиши, потёртая педаль.

— Умеешь?

— Не, не умею, — ответил я.

— Ну на гитаре же умеешь.

— Гитара — это шесть струн. Тут штук сто и клавиши.

— Восемьдесят восемь, — спокойно поправила она.

— Тем более.

— Ну хоть одну ноту.

Я подошёл к фортепиано. Огляделся. Смотрительницы в зале не было. Аккуратно нажал указательным пальцем на крайнюю белую клавишу. Звук получился — длинный, гудящий, с такой громкостью, что я сам вздрогнул.

— Так, — сказал я. — Хватит концерта.

Лера зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться громко.

— Шопен, — прошептала она. — Однозначно Шопен.

— Лер, ещё одно слово, и я тебе сыграю «Чижика-пыжика».

— Не умеешь.

— Это меня и спасает.

Мы вышли из комнаты быстрым шагом, потому что в соседней половице уже скрипели тяжёлые шаги смотрительницы.

Во флигеле была выставка про быт прислуги. Маленькая комнатушка с дощатым столом, чугунный утюг, корыто, прялка. Я остановился у прялки. Лера остановилась у утюга.

— Слушай, — сказала она. — А мы с тобой кто бы тут были? В девятнадцатом веке.

— В смысле?

— Ну. Если бы мы родились крестьянами.