Таксист из Forbes 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 50

— Сын в среду уезжает на практику. Билеты на руках. И путёвка дочери — оформлена, полная смена. Дом к лету опустеет. Я готова, Геннадий. Жду сигнала.

— Слышу вас. Сигнал будет, когда всё ляжет ровно. Не раньше.

Положив трубку, я набрал Ройтмана. Он взял после второго гудка, и я в двух словах пересказал про видеозвонок вместо поездки.

— Правильно, — сказал он. — Глазами можно. Ногами — нельзя. Я, кстати, собрал пакет.

— Уже?

— А чего тянуть. — Щёлкнула зажигалка. — Хронология, копия о расторжении договора, история с пропавшим заявлением, свидетельство о рождении. Всё лежит в сейфе, хода не делаем. Светлана нигде не названа адресом и не вызвана. В пакете давления она проходит как потерпевшая, готовая выйти из тени.

— Готовая? — Я хмыкнул. — Она вчера от собственной тени шарахалась.

— Это блеф, Геннадий Дмитриевич. — В голосе у него прорезалось почти удовольствие. — Блеф с покрытием. Дроздову мы показываем папку и говорим: вот человек, который завтра пойдёт в эфир и в следственный комитет. Захочет ли она идти на самом деле — вопрос десятый. Важно, что может. А поскольку бумаги настоящие, проверять его адвокаты будут долго и обнаружат, что да, в принципе, может. К тому моменту мы своё получим.

— Сложение полномочий и отъезд.

— Тихий, добровольный, по состоянию здоровья. — Он сделал паузу. — Человек с такой папкой над головой подписывает что угодно, лишь бы папка осталась закрытой. Это вам не канистра с бензином. Это куда надёжнее.

Я слушал и думал, что Ройтмана я бы в прошлой жизни переманил за любые деньги. А он бы не пошёл — такие в найм не идут, такие сами выбирают, кого защищать. Редкая, между прочим, порода.

— Да, и ещё, Герман Аркадьевич. — Я вспомнил утренний разговор. — Источник сообщил, что Дроздовым уже занимается некое ведомство. Сверху.

В трубке стало тихо. Потом Ройтман сказал медленно, смакуя:

— Вот как. Значит, мы не одни на охоте. — Пауза. — Это хорошо и плохо одновременно. Хорошо — что не мы одни тянем. Плохо — что нам нельзя путаться у них под ногами. Будем работать тоньше. Спасибо, что сказали.

Положив трубку, я сварил себе кофе — теперь можно, зуб под новой пломбой вёл себя смирно — и сел к окну. И вот тут вспомнил то, чего вспоминать не хотелось.

Серая машина. Толян два дня назад обронил между делом: у бокса крутилась серая легковая, постояла напротив ворот, уехала. Я тогда списал на клиента, который не решился заехать. Сейчас, после Орлова и Дроздова, картинка складывалась иначе. Если Дроздов копает уже под меня лично — а после истории со Светланой он копал бы под кого угодно, лишь бы найти, откуда дует, — то серая у «Диагноста» это не клиент. Это разведка.

— Зараза, — сказал я кофе. — Никакого покоя честному таксисту.

Ну и ладно. Запишу в список и пойду собираться к Лере. Вечер обещал быть интересным по совсем другой причине.

Про Ингу я знал ровно три вещи. Десять лет рядом с Лерой. Половину контрактов знает лучше самой Леры. Любит красное сухое.

По дороге я заехал в приличный винный на Ворошилова и взял две бутылки — бордо и какое-то итальянское, чтоб был выбор. Продавец пытался втюхать мне что-то «с нотами кожи и табака», я вежливо отказался: человеку, который будет пить клюквенный морс, рассуждать про ноты табака — чистое лицемерие.

К дому Леры подъехал в семь. Ворота уползли в сторону, охранник кивнул из будки. В окнах первого этажа горел тёплый свет, и через лобовое стекло интерфейс поймал янтарь Леры — расслабленный, домашний, с золотыми искрами по краю. Рядом с ним — второй ореол, и вот он меня заставил притормозить машину медленнее обычного.

Поверх обаятельного ровного фона у второго человека дрожала лимонная рябь. Тонкая, аккуратная, заправленная внутрь, как хорошо подшитый подол. Расчёт. На таком расстоянии вкуса я ещё не чувствовал, но рябь читалась чётко, и направлена она была не наружу, в мир вообще, а внутрь дома. На Леру.

Я заглушил мотор и посидел секунду. Вечер знакомства с подругой переставал быть вечером знакомства с подругой. Жаль. Я рассчитывал просто поесть и помолчать.

Дверь открыла Лера — в светлом свитере, волосы распущены, на щеке мука.

— Землевладелец! — Она чмокнула меня в щёку, отобрала пакет с вином. — Заходи, мы тебя ждём. Я пирог чуть не спалила, представляешь, отвлеклась на разговор.

— Спасти удалось?

— Корочку срезала, никто не заметит. — Она потянула меня в холл. — Инга, иди сюда, вот он, мой загадочный человек.

Из гостиной вышла женщина лет сорока. Высокая, тёмное платье сидит идеально, улыбка ровная и тёплая, как подогретое молоко. Красивая, спору нет. Протянула руку — твёрдо, по-деловому.

— Инга. Наконец-то. Лера про вас рассказывает месяц и всё какими-то загадками.

— Геннадий. — Я пожал руку.

И тут интерфейс дотянулся в полную силу.

На языке осел вкус старой меди — холодный, металлический, с кислинкой, как монета, которую долго держали в кулаке. Лимонная рябь поверх обаяния стала видна отчётливо, она шла волнами, и каждая волна, я почти физически это чувствовал, нацеливалась на Леру. Тёплых тонов в сторону подруги не было ни одного. Ни искры. Человек улыбался десять лет подряд по одной причине: рядом с Лерой было что взять.

Я улыбнулся в ответ так же ровно.

— Лера и про вас рассказывала. Говорит, вы её контракты знаете лучше неё.

— Преувеличивает. — Инга засмеялась, и смех был приятный, обкатанный. — Я просто въедливая. Кто-то же должен читать договоры до конца.

— Кто-то должен, — согласился я.

За стол сели в гостиной. Лера принесла тыквенный пирог со спасённой корочкой, запечённую рыбу, салат. Разлила красное Инге и себе, мне — морс в высокий стакан.

— Гена за рулём, — пояснила она подруге. — И вообще почти не пьёт.

— Совсем? — Инга приподняла бровь. — Редкая порода.

— Язва, — соврал я легко. — Желудок бунтует, проще не связываться.

— Разумно. — Она пригубила вино. — Мой бывший тоже завязал. Правда, по другой причине — печень не выдержала образа жизни.

Лера фыркнула, Инга улыбнулась, и разговор покатился. Лёгкий, светский, ни о чём. Я слушал, ел рыбу — отличную, кстати, Лера готовила вкусно — и держал интерфейс открытым на четверть громкости, чтобы не словить мигрень раньше времени.

Картина рисовалась чистая. Каждый раз, когда Лера говорила про дела — про задержку ткани, про Казахстан, про новую партию, — лимонная рябь у Инги подбиралась, уплотнялась, ловила. А каждый раз, когда Лера говорила про личное — про дом, про меня, про то, как чуть не спалила пирог, — рябь опадала, тускнела. Человеку было неинтересно. Человек ждал цифр.

Я решил проверить. Не сценой, не вопросом в лоб — тонко, на крючок.

— Лер, — сказал я, подкладывая себе салат, — а та задержка по ткани через Казахстан, она ж тебе встала в копеечку? Простой склада, неустойка покупателю.

Лера махнула рукой.

— А, ерунда. Я в контракте неустойку прописала смешную, символическую. Так что копейки.

Это была неправда — Лера сама мне рассказывала месяц назад, что неустойка там приличная, и она из-за неё нервничала. Лера соврала просто чтобы не грузить застолье серьёзными темами. Обычное дело. Человек, который знает её контракты «лучше неё», должен был это пропустить мимо ушей — застольная болтовня, что с неё взять.

Инга не пропустила.

— Символическую? — Она поставила бокал. Рябь у неё дёрнулась, заострилась. — Лер, там же по узбекскому соглашению неустойка к объёму партии привязана. Это не символические деньги при таком тоннаже.

Тишина повисла на секунду. Лера моргнула.

— Я… да, наверное, ты права, я путаю, — сказала она, и я увидел, как у неё в ауре впервые шевельнулась серая ниточка. Не страх ещё. Зацепка.

Я подцепил вилкой рыбу и продолжил спокойно, будто ничего не заметил.

— А поставщик новый, узбекский, — он же через посредника шёл, я верно помню? Лер, ты говорила фамилию посредника, как его? Я забыл…