Таксист из Forbes 5 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 18

— Она писала заявление, — Елена говорила ровно, но валидол на языке у меня стал резче, к нему примешалась горечь. — В полицию. Я узнала об этом позже. Заявление исчезло. Просто исчезло, понимаете? Ни хода, ни отказа, ничего. Как будто его и не было.

Я слушал и не перебивал.

— А через несколько месяцев мы случайно встретились и я узнала, что она беременна, — сказала Елена. — От моего мужа. И что она решила рожать. Аборт делать не будет.

Она снова закрутила кольцо на пальце, потом резко остановила руку.

— Я сняла ей квартиру. На Российской. Полтора года плачу за неё. Вожу лекарства, продукты, деньги. Ребёнку сейчас… ну, вы видели пакет из «Детского мира». Подгузники. Я тогда к ней ехала, когда вы меня возили.

Грязно-бурая нота вины поднялась в её ауре и снова осела под серое. Я понял, почему она тогда прятала глаза за очками.

— И мужу за полтора года — ни слова, — сказал я. Не вопрос. Констатация.

— Ни слова. — Она впервые посмотрела мне прямо в глаза. Зрительный контакт усилил сигнал втрое, и я чуть не поморщился — серо-голубое накрыло салон плотно, как мокрое одеяло. — Он думает, что я не знаю. Он вообще думает, что я ничего не знаю.

Я выдержал её взгляд.

— Елена. Эту историю нельзя использовать в лоб. Вы это понимаете лучше меня.

— Понимаю. — Серебряная нить в ауре налилась, выровнялась. — Поэтому я и пришла к человеку, который ненавидит моего мужа не меньле моего, у которого есть хороший московский адвокат, а не куда-то в редакцию. Светлана и ребёнок — вне игры. Это моё условие. Абсолютное. Их нельзя ни светить, ни таскать по судам, ни ставить под удар. Если хоть что-то полетит в их сторону — я всё отрицаю, и вы остаётесь с пустыми руками.

Я кивнул. Условие было правильное. Грамотное даже. Человек, который ставит защиту жертвы выше собственной мести, в моих раскладах автоматически переходил из категории «мина» в категорию «возможно, союзник». Возможно. Не точно.

— А вам это всё зачем? — спросил я. — Вы могли молчать дальше. Тихо помогать девушке и продолжать ненавидеть мужа. Зачем вы сели ко мне в машину?

Она молчала долго. Секунд десять, я считал про себя. Ворона снова снялась с контейнера и улетела куда-то за битые окна автобазы.

— Я хочу уйти от него, — сказала Елена. Тихо, ровно, без слёз. — Но боюсь. Боюсь его как…

Она сбилась. Серебряная нить дёрнулась, погасла почти до нуля, и поверх неё на секунду проступила чёрная каёмка. Я знал этот цвет. Ужас. Не сиюминутный, а тот, с которым ложатся спать.

— Очень боюсь, — закончила она просто.

И вот это была правда без единой примеси. Самая чистая фраза за весь разговор.

Я посидел молча, дал паузе осесть. Потом повернулся к ней вполоборота.

— Хорошо. Давайте по делу. Сами вы пока не делаете ничего. Совсем. Не звоните Светлане чаще обычного, не снимаете денег больше обычного, не меняете рисунок жизни. Всё как всегда. Любая нервозность с вашей стороны — это первое, что он почувствует или замитит.

— Я поняла.

— У меня есть человек, — сказал я. Ройтмана по имени называть не стал. — Юрист, ну вы уже в курсе. Я узнаю у него, как такие вещи проворачивают. Грамотно, с защитой. Это не быстро. Может, неделя, может, больше. До тех пор вы сидите тихо и ждёте от меня зелёного света. Без него — ни шагу. Договорились?

— Договорились.

— Связь — не по телефону. — Я продиктовал ей адрес на «протонке», который завёл под другие дела. — Запомните, не записывайте. Пишете оттуда, со своей новой почты, которую заведёте сегодня с чужого устройства. Не с домашнего компьютера, не с рабочего. Лучше с телефона Светланы или из интернет-кафе.

Она повторила адрес дважды, шёпотом, глядя в окно.

— И ещё. — Я завёл мотор. — Если он что-то заподозрит, если станет страшнее обычного — пишете одно слово. «Дождь». Я пойму. И мы ускоряемся.

Серебряная нить в её ауре поднялась, окрепла, потеснила серое к краям. Не до конца. Но человеку стало на грамм легче, и я это видел.

— Спасибо, — сказала Елена. — Я… другого выхода не нашла.

— Нашли нормально, — сказал я и тронул «Киа» с разбитой колеи. — Теперь главное — не дёргаться раньше времени.

Я выехал на грунтовку, переваливаясь через бурые лужи, и думал о том, что доска опять стала шире. Жена Дроздова. Изнасилованная гувернантка. Спрятанный ребёнок.

Выбитая грунтовка наконец сменилась старым щербатым асфальтом. Подвеска «Киа» перестала отсчитывать каждый камень, салон перестал скрипеть на ухабах. В машине стояла тишина. Моя пассажирка надела темные очки, плотно повязала светлый платок. Опять спрятала половину лица от посторонних взглядов.

— Остановите метров за триста до шлагбаума, — попросила она негромко.

Я прижался к обочине. Вокруг тянулся голый весенний лес. Елена потянула ручку двери. Интерфейс мазнул по мне остаточным эхом. Серо-голубая муть её тревоги никуда не делась, серебряная нить решимости все так же мелко дрожала внутри. На языке снова осел вкус аптечного валидола с каплей засахаренного меда.

— Спасибо, Геннадий.

Дверь хлопнула. Елена пошла по обочине в сторону контрольно-пропускного пункта, не оглядываясь. Я дождался, пока она отойдет на приличное расстояние, включил левый поворотник и вырулил на полосу.

Курс лежал в «Диагност». По пути я уткнулся в долгий красный светофор на Борисовском шоссе. Машин собралось прилично, пробка растянулась на два квартала. Я достал телефон из подстаканника, смахнул уведомления, машинально открыл мессенджер.

Чат «ВикторАвто» висел в самом верху списка. Огромная группа, там сидят водители нашего таксопарка, частники, курьеры, вообще случайные люди. Обычно я эту ленту не читаю. Она забита глупыми шутками про автоинспекторов, сообщениями про засады ДПС, ямы на дорогах, мелкие аварии. Сегодня же всё выглядело иначе. В самом верху экрана болтался закрепленный пост.

Отправитель — водитель Костя. На аватарке скалилась собака породы хаски. Я пробежал глазами текст.

«Мужики, кто что слышал? У меня двоюродный брательник в головном офисе „Викторгрупп“, говорит, там с обеда кипишь какой-то нездоровый начался. Какая-то бумага пришла. По слухам — Викторов жив. Типа отдыхает в Тибете, в монастыре. Может реально вернётся, и всё будет как раньше?»

Я перечитал сообщение дважды. Мозг зафиксировал буквы. Под постом уже набралось два десятка комментариев. Я пролистал их большим пальцем.

«Бред сивой кобылы.»

«Акции компании опять подскочат, кто-то бабла наварит.»

«У меня сосед в банке его обслуживал, говорит, тело до сих пор не нашли.»

«Да Каспарян от инфаркта помрёт, вот это будет шоу.»

Я сидел, смотрел на экран смартфона. Внутри медленно проворачивались невидимые шестеренки. Письма дошли. Катмандинский штемпель сделал свое дело. Швейцарский комплаенс, нотариус Звягинцев, адвокат Аркадий Львович, клерки в офисах — кто-то из них сегодня вскрыл конверт. Дальше информация ушла в народ. Бельский или кто-то из его круга слил слух за пределы строгого юридического контура. Ну, ровно так Макс Викторов всё и просчитал. Суета началась.

Я живо представил лицо Артура в этот момент. Он наверняка сидит в своем роскошном кабинете на пятьдесят пятом этаже, слушает доклад начальника службы безопасности, крутит в пальцах дорогую перьевую ручку. Внутри у него сейчас гуляет ледяной сквозняк. Процедура признания меня мертвым встала на паузу. Счета возможно уже заморожены. Юристы требуют объяснений, совет директоров задает неудобные вопросы.

Сзади раздался длинный возмущенный гудок. Я вздрогнул. Поднял голову. На светофоре горел зеленый. Поток впереди давно тронулся, задние машины теряли терпение.

Я бросил телефон на пассажирское сиденье, нажал на газ. В груди поднималось упругое горячее чувство. Ликование, смешанное с холодным аналитическим расчетом. Ужасно хотелось взять смартфон, открыть чат, написать короткое «Да ладно». Просто подкинуть дров в разгорающийся костер. Я жестко придавил этот порыв. Любое мое слово в сети может потом всплыть в виде цифрового следа. Никаких ответов. Никаких реакций.