Тренировочный День 17 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 35

Он усмехнулся, невесело.

— Считай сама. Положим, разыграли двадцать мячей. У нас это двадцать раз по пять прыжков на пределе — сотня. А если он каждый растянул хотя бы вчетверо — четыре сотни. А «трудовички» за те же двадцать мячей и сорока прыжков не сделали, они на ногах стояли, мяч принимали да обратно его под потолок отправляли. Вот тебе и весь фокус. Красивой игрой это не назовешь, но ведь они тут не ради красоты собрались.

— Но они же тоже устают. Принимать, перебрасывать…

— Принимать — это не прыгать, Нина. Это небо и земля. Свечу принять — нагнулся да поднял, тут жилы не рвутся. А вот разбежаться и выпрыгнуть на полную, да ещё с замахом, да ещё чтобы синхронно с четырьмя подругами, да ещё двадцатый раз за партию — тут к третьему сету ноги и сядут. Это как… — он поискал слово, — как стометровка и марафон. Можно сдохнуть и на ста метрах, если выложиться весь, а можно и сорок километров пройти, если беречь дыхание. Суханов заставил нас всю игру бежать стометровку, а сам шёл марафон.

Нина помолчала.

— И ещё ведь подача, — добавил он тише, уже скорее себе. — Сова не зря такие плавающие подаёт, без вращения, чтоб мяч в воздухе порхал, как лист падал — нарочно. Не чтобы навылет, эйсов-то у них немного. А чтобы мои приняли криво. Потому что стоит первому пасу лечь криво — и «Стая» уже не выстроится ровно, кто-то добежать не успеет, кто-то прыгнет раньше времени, и тогда либо мяч валится, либо его берёт одна, как Айгулю мою под тройной блок и подвели. Каждая такая кривая подача — это либо потерянный мяч, либо лишний прыжок впустую. Он нас и приёмом грыз, и свечой, и тем, что первые два сета сидел тихо и давал нам думать, будто мы их рвём. А мы и думали. Я думал.

Он отвернулся к площадке.

— Самое обидное, Нина, что поймал он нас не на слабости. На силе поймал. Мы горячие, мы рвёмся в атаку очертя голову — за это нас и любят, и за это же он нас и разложил. Дал нам быть собой подольше — и мы сами себя и сожгли. Хорошо, что у нас есть в запасе Кондрашова и Миронова… — он оскаливается в улыбке.

— Но ты же… ты же практически никогда Свету Кондрашову на площадку не выпускал. И Марину Миронову…

— Именно потому что в агрессивной игре они и не нужны, если кидаться в атаку конной лавой с пиками наголо, то тут лучше чем Лилька и Дуся никого не сыщешь. Но если оборону выстраивать и стену поднимать… тут уже можно и Кондрашову вывести. Ты же знаешь что у каждой из наших девчат есть прозвище, которое им болельщики дают? Синицына — «Черная Птица», Валя Федосеева — «Валькирия»… и так далее…

— У Кондрашовой и Мироновой вроде бы нет таких кличек…

— После этого матча — будут.

Глава 19

Глава 19

Светлана «Копёр» Кондрашова

Услышав свое имя, она на секунду — не поверила своим ушам. Замена. Кондрашова вместо Кривотяпкиной. Долю секунды она не двигалась, будто примерзнув к скамейке запасных. Она уж думала, что обречена сидеть на этой самой скамейке до самого конца своей карьеры в спорте, до тех пор, пока не настанет конец времен, и горы превратятся в песчинки — она будет сидеть на проклятой скамейке. Если бы не бабушка, если бы не то, что через спецзакуп можно было приобретать такой дефицитный инсулин в шприц-карандашах, если бы не это — она бы давно ушла из команды. Сразу, как только «Соколы» и «Металлург» объединились по воле Гектора Петровича, как только Мария Волокитина стала капитаном новой команды — так бы и ушла. Она сразу поняла, что в новой команде, в «Стальных Птицах» Волокитина ей жизни не даст, новый тренер связан с ней, так что он всегда поддержит ее, в любом вопросе.

Так и вышло, Светлана Кондрашова, прозванная за свой убойный удар «Копром», потому что вбивала мячи в покрытие площадки как копёр, вбивающий в грунт бетонные сваи — надолго приземлилась на скамейку запасных.

Нет, внешне никакой дискриминации не было, к ней относились уважительно, «Светочка то» и «Светочка сё», но для нее это было даже хуже, чем прямые оскорбления. Она была капитаном «Красных Соколов»! Пусть областная команда, но одна из лучших в области! Это она вырастила Лилю Бергштейн, научила ее брать каждый мяч, это она поставила крученную подачу Синицыной, а ведь в самом начале она даже общаться нормально с окружающими не умела. Да и Бергштейн тоже с причудами, но она приняла их в своей команде и вывела в люди.

Новая команда забрала у нее ее девчонок, присвоила себе все, чем она гордилась и навсегда посадила ее на скамейку запасных. Для настоящего спортсмена нет ничего хуже, чем сидеть на скамейке, сжимая кулаки и болея за свою команду, но не имея возможности выйти.

Но новая команда — это Снежная Королева Дуся в паре с Лилькой «Шаровой Молнией» Бергштейн, это Валя «Валькирия» Федосеева, это Айгуля «Хатын» Салчакова, это Юля «Черная Птица» Синицына, это Сашка «Невидимка» Изъюрева, это Арина «Гений Поколения» Железнова, в этой команде ей нет места на площадке. Кто такая эта Кондрашова? Бывшая капитан «Красных Соколов» и только. Постоянное место на скамейке… нет, никто ее не выгонит, они отняли у нее ее команду и потому — им стыдно. Они не заберут у нее последнее и она просидит на этой скамейке до конца времен, получая за каждую игру премии и боны в спецзакупку, чтобы ее бабушка могла ставить себе импортный инсулин… Виктор и Мария — нипочем не выпустят ее на площадку, не дадут испортить себе свою замысловатую игру.

Вот потому-то, услышав свое имя она вздрогнула и не поверила своим ушам. Моргнула и перевела взгляд на Виктора. Тот серьезно посмотрел ей в глаза и кивнул. Да, она не ослышалась. Кондрашова — на площадку.

Она медленно встала со скамейки. Я — на площадку? Но…

Она обвела взглядом окружающих. Кроме нее со скамейки встает Марина Миронова, встает со странным выражением на лице, смешанными чувствами, неверием, надеждой и страхом.

— Я? — слабым голосом говорит Маринка. — Но… это же ответственный матч, Вить. И… ну ты уверен? Я…

— Уверен. — кивает Виктор и переводит взгляд на Светлану. Некоторое время они смотрят друг другу прямо в глаза.

— Я давно не выпускал тебя на площадку, Свет. — сказал он. — И на то были причины. Ты не вписываешься в новую игру команды. Ты — прирожденный лидер и слишком тянешь одеяло на себя, ты быстро принимаешь решения, и остальные игроки за тобой не поспевают.

— И чья это, интересно, вина? — говорит она и ее голос звучит сипло, она откашливается и выпрямляется. — Это не моя вина!

— Никто и не говорит тут о вине. Ты — уникальный игрок, Кондрашова, ты играешь в своем темпе и требуешь от остальных соответствовать. Эта команда, новая команда — не была готова к тебе раньше. Я был не готов выпустить тебя и Марину на площадку. Но раз уж дело дошло до триариев… — он пожимает плечами. — Девчонки выдохлись. Это был тяжелый бой, Свет. Остались вы вдвоем, последняя линия обороны. Нам нужна передышка, если вы дадите остальным отдохнуть, глотнуть воздуха…

— Глотнуть воздуха? — она переводит взгляд на девчат. Глаза все еще горят, но плечи опущены, многие сгибаются пополам, чтобы успеть отдохнуть пока идет замена, кто-то наоборот — откидывается назад, запрокидывая голову и упирая руки в поясницу… все устали.

Раз уж дело дошло до триариев, думает она, Витька специально использовал это выражение, он знает, что я учусь на юриста, римское частное право и история Рима — я помню эти слова. Триарии — лучшие воины, ветераны, стоящие позади новичков, они вступали в бой только тогда, когда дело пахло керосином. Отсюда и это крылатое выражение — «раз уже дело дошло до триариев». Этот хитрый манипулятор пытается поддержать ее, сказать «ты — ветеран, Света», сказать «теперь надежда только на тебя» и «я придерживал тебя потому, что ты лучшая, а не потому, что давал дорогу своим фавориткам». Ха. Смешно. Она не собирается верить этому хитрому манипулятору.

— Как я посмотрю, ты все еще не веришь в меня. — говорит она, разминая шею. — Глотнуть воздуха? Я выиграю этот матч для нас. Маринка!