Скитники. Золото Алдана - Зиганшин Камиль Фарухшинович "Камиль Зиганшин" - Страница 3

Пустились в путь, забрав и Никодима, затемно, под шепот начавшегося мелкого, въедливого дождика. Сразу погрустневшие деревья понуро склонили отяжелевшие от влаги ветви. Узкую, извилистую, едва заметную ленту дороги, вьющуюся по глухому лесу, то и дело пересекали бугристые корневища вековых елей. Порой она съезжала в болотистое мелколесье, где колеса вязли во мхах, усеянных кустиками клюквы. Однако сильные, откормленные лошади и там тянули ровно, без надсады. Варлаам с одобрением отметил, что возницы не хлестали коней, хотя у каждого на руке висела сыромятная плетка. Понятливые животные и без принуждения старались вовсю.

На рассвете дорогу путникам пересекли лоси. Они остановились на пологой хребтине, повернув головы в сторону обоза. Слабые зрением, сохатые долго водили мордами, всматривались в нечеткие силуэты и, разглядев наконец в пелене дождя людей, пустились наутек иноходью.

Довольно часто поднимали с ягодников дичь – то тетеревов, то глухарей. Шумно ударяя крыльями, они отлетали поглубже в чащу и, рассевшись на ветвях, покачивались, сторожко озирались.

На следующий день, когда на смену угрюмым, мрачноватым елям появились жизнерадостные сосны, наметилась перемена и в погоде. Тучи, обнажая прозрачную синь, отползли к горизонту. Лес залили снопы солнечных лучей.

Когда путники подъезжали к монастырю, их облаяла косуля.

– Чего это она бранится? – удивился Никодимка.

– Шумим сильно, вот и намекает: потише, мол, надо подле святой обители, – повернулся к нему Варлаам.

Располагалась пустынь в глухом лесу, в удалении от дорог. За стенами из дикого камня сияли умытые дождем кресты и луковицы церкви, возвышающиеся над всеми остальными постройками.

Постучали в сколоченные из толстых плах и обитые железом ворота. В ответ предупреждающе залаяли псы, послышалось ржание коней. Через некоторое время глухой голос справился:

– Кого Господь дарует?

– Молви настоятелю: старец Варлаам прибыл.

Ворота отворились. Въехали во двор, покрытый мягкой травой-муравой. Обнюхав чужаков, собаки, чуть покрутившись, позевали, повытягивали спины и забрались каждая в свою конуру. Из приоткрытой двери церкви доносились красивые гласы песнопения.

Маркел, соскочив с повозки, помог слезть старцу и повел его через двор. Остановились под березами возле крыльца отдельно стоящего здания, соединенного с другими крытыми переходами. Перед входом перекрестились, отвесили земные поклоны. Поджидавший их схимник провел Варлаама в покои настоятеля. Оказавшись в гостевой, старец вновь перекрестился в красный угол с образами и лампадкой на деревянной божнице, сотворил молитву и только после этого прошел в почивальню.

На кровати полулежал-полусидел, прикрытый огромным медвежьим тулупом, остроносый, изможденный человек, в серой рубахе с воротом, расстегнутым ниже выпиравшего кадыка. Из-под густых бровей внимательно глядели ввалившиеся глаза. Оправив черную, с легкой проседью бороду, больной произнес:

– Прости, отец, что не могу приветствовать должным образом. Благодарствую, что уважил… Молва докатилась, что обладаешь даром исцеления. Покорно прошу, пособи и мне, Христа ради. С весны занедужил. Ломота замучила, да бессонье одолело, а теперь и вовсе сил лишился.

Варлаам, омывши руки и лицо, не торопясь, прощупал, простучал болезного.

– Ваше высокопреподобие, не хворь у вас – то недруги порчу наслали. Вот снимем ее, и силы вернутся.

Старец провел в опочивальне несколько часов и вышел оттуда посеревший лицом, еле передвигая ноги.

– Прошу не входить. Преподобный спит.

И – диво дивное! – на радость всем игумен со следующего дня пошел на поправку.

Надо заметить, что князь Константин был весьма многочтим в староверческой среде и уже немало лет являлся настоятелем монастыря, славившегося особой преданностью первоисточному православию. Не подчинялись здесь ни архиереям[15] новообрядческой церкви, ни государевым людям.

В стародавние времена, когда после очередного царева указа «скиты порешить, старообрядцев в новую веру крестить» государевы слуги принялись силой забирать непокорных священнослужителей, не желавших признавать «антихристову власть», и, заковав в кандалы, держать их в земляных ямах до покаяния, а упорным резать языки и полосовать тела кнутом, предки князя Константина, не жалея средств, скупали древние святыни, первоисточные рукописи и церковную утварь старой Руси, спасая реликвии от поругания. Господь к ним был милостив. Сумели они с верными людьми переправить собранные сокровища в сию глухую пустынь и укрыть в недрах подземных хранилищ.

Выздоравливающего настоятеля после простой снеди, вкушаемой совместно с насельниками монастыря в общей трапезной, Варлаам начал водить на прогулки. Он с первой минуты почувствовал в князе родственную душу. А их общая беззаветная преданность идеалам первородного православия и многоначитанность только укрепляли возникшую симпатию.

Побродив по монастырскому двору, они, как правило, уединялись в тихом закутке, в тенистой прохладе берез и, чинно перебирая кожаные лестовки[16], подолгу беседовали о жизни святых, их пророчествах и подвигах, изложенных в «Четьи-Минеи»[17]. Особенно дотошно разбирали «Златоструи», «Пролог», услаждая души нескончаемым общением. Иногда и спорили.

Во время одной из таких прогулок разразилась гроза. К ним тут же подбежал Никодим: принес широкую рогожину укрыться от дождя. Под ее защитой собеседники перебрались в келью настоятеля.

– Почтительный у тебя ученик! – заметил игумен. – А то ноне в городе молодые бороды побрили, заветы отцовы да дедовы позабыли.

– Да что бороды… Не в том ересь. Зелье проклятое курить чуть не все принялись. И что хуже всего – за достоинство сей грех выставляют! Срамота!

– Сам-то табак что – такая же божья травка, как и всякая другая, а вот то, для чего ее используют, это точно от диавола. И пыхают ведь дымом из уст яко он.

– Вестимо, своеволие и непослушание на Руси от Никона пошло! С той поры народ наш больно слабостям подвержен стал. О будущем не мыслит, страха Божьего не ведает. Что есть – враз пропьет али в кости проиграет. Иной даже детям родным крошки не оставит. Трудиться своей волей разлюбил. Все из-под палки. Завистливые и вороватые народились. Отступили от догматов истинного православия, и раскололось, растлилось наше племя! Встарь на Руси не ведали эдакого воровства да пьянства. Это все происки антихриста… До Никона-отступника и церковь была не мятежна, – с болью продолжил настоятель.

– А коснись нас – живем мы в мире со всеми, зла никому не делаем. Оне сами по себе, мы сами по себе – оставить бы пора в покое наши общины. Так ведь нет, все пуще ярятся щепотники. Теснят, загоняют нашего брата в глушь трущобную. Кто в лесах непроходимых, кто на островах речных, кто в пещерах мрачных хоронится, кто в самые дальние, антихристам недоступные, края ушел. А кто и вовсе Рассею-матушку покинул… Ведь из-за чего в первую очередь воспротивились Никоновым новинам братья наши: это ж надо придумать – кукишем крестное знамение творить! Срам да и только! Как мыслимо такое?! Ведь соединение большого и двух нижних пальцев символизирует Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа. Прямые указательный и средний пальцы указывают на два естества Христова: божественное и человеческое. И вдруг все это безосновательно переменили. Запамятовали, что решением Стоглавого собора 1551 года двуперстие запрещено было изменять под страхом анафемы. Да и сами старые-то обряды были куда праведней[18].

– Что верно, то верно! Самим Христом заповедано двумя перстами крест класть. Щепотью не Богу молишься, а диаволу. Будь ты хоть какой веры, только крестись истинным крестом. Наш народ в делах веры сильно привержен букве и точному соблюдению обряда. Он твердо знает, что молитва действует лишь тогда, когда в ней не изменено ни одно слово и прочтена она исстари установленным напевом.