Эржебет - Дея Нира - Страница 3

Она облизнулась и медленно положила под язык цветочный стебель. Во рту захрустело: разлился сладкий вкус, сменившийся горечью. Затем губы и язык слегка онемели, а в груди возникло нечто легкое и воздушное.

«Сюда, дитя… Сюда…»

Глаза у Эржебет непроизвольно распахнулись, но скорее от удивления, чем от испуга. Она прислушалась, гадая, не почудился ли ей этот таинственный шепот или всему виной шелестящие над головой листья. Даже если и так, то ей захотелось поверить, что нечто откликнулось на ее приближение и теперь звало за собой. Буковая роща спала: не было ни птичьего крика, ни блеска хищных лисьих или волчьих глаз. Сонное, странное оцепенение охватило окрестности, словно все жители спрятались, затаились.

За рощей показались белые камни мшистой горы. Оставалось обойти ее, чтобы увидеть высокую, непроглядную стену дремлющих зеленых великанов. Они прижимались друг к другу, как в невиданном танце, сплетаясь руками-ветками, обвитыми плющом. Ни один всадник не проедет там, ни одна карета. Эржебет подумала, что, будь она сама босоркой, непременно выбрала бы такое место – тихое и заросшее. Нечего тут делать людям, не стоит тревожить лесных духов и прочих обитателей темных прогалин и расщелин.

В ее маленьком сердце не было ни тени страха, однако под сенью огромных дубов, буков и елей она все же невольно чуть оробела.

«Сюда…»

Чего уж там! Эржебет решительно тряхнула волосами. Снова вздернула подбородок. Или она не Батори? На их гербе изображен дракон, в их роду – короли и знатные воеводы. Ей ли бояться темного леса?

– Я ничего не боюсь, – заявила она, обращаясь куда-то во тьму. Снова закачались зеленые пышные кроны, посыпались листья, но в этих шорохах Эржебет слышала лишь приветствие и никакой угрозы.

Ей пришлось преодолеть несколько поваленных стволов, через которые она перебралась, погружая пальцы во влажный мох и выросшие из трухлявой коры грибы. Лес дышал, он был живой и молча взирал на непонятно откуда взявшегося здесь ребенка.

Горечь на языке растаяла, но осталось странное, неведомое доселе чувство, словно внутри нее проснулся кто-то еще. Тот, о ком она не знала. И теперь они были вдвоем в ее теле. Это было так удивительно… Так необычно! И еще… она будто видела себя со стороны.

Как в зеркале.

Эржебет прислушалась к далеким, неясным звукам и вгляделась в ночной мрак. Ей показалось, что вдали меж деревьев мелькнули огни. Снова занялось, застучало сердце – от предвкушения, от какой-то дикой, неистовой радости. Что она там увидит? Что найдет?

Чем ближе она подбиралась к мерцающим огням, тем громче и отчетливее становилась песня. Это была самая странная, самая непонятная мелодия из всех, какие ей только доводилось слышать, а слышала она немало песен на праздничных гуляниях в замках, поместьях своей семьи или в деревнях.

Меж темных стволов деревьев что-то носилось по кругу, не останавливаясь. Длинные тени мелькали и исчезали во мраке леса. Под отрывистые удары бубнов и визгливые переливы флейт двигался неистовый хоровод обнаженных тел, содрогавшихся в диком танце. Обнаженные женщины с раскрашенными лицами воздевали руки к небу, выкрикивали что-то бессвязное, голося на все лады. Эти звуки пробирали до самого нутра, но Эржебет не могла отвести потрясенного взгляда от небольшой опушки, скрытой от остального мира. Женщины громко призывали кого-то явиться сюда, их протяжные стоны и вопли заставляли сердце биться быстрее, и Эржебет почувствовала, как на теле выступает испарина.

Хоровод вокруг жаркого костра становился все быстрее и исступленнее. Когда пляска достигла апогея и от безумного экстаза у танцующих подогнулись ноги, они с криками повалились в траву, выгибаясь и содрогаясь, словно в припадке.

– Приди, о приди, Господин… – умоляли они жалобно. – Мы твои самые преданные слуги! Мы принесли дары, чтобы порадовать тебя!

Земля гулко дрогнула в ответ на призыв. Откуда-то подул ледяной ветер, обдав разгоряченные тела холодом подземелья. В воздухе разлилась едкая горечь, в которой смешались тошнотворные запахи падали и мокрой козлиной шерсти. Эржебет невольно зажала рот и нос рукавом платья, но не могла отступить, не могла развернуться и убежать прочь. Ее с необъяснимой силой манило происходящее на лесной опушке. Нечто внутри нее удерживало ее здесь, вытесняя страх.

Голые тела, лежавшие в траве, зашевелились. Женщины встали на колени, с наслаждением втягивая воздух. Радостным блеском засияли их безумные глаза. Стон восторга вырвался из вздымающейся груди каждой из них.

– Мы повинуемся тебе! Приказывай! – завопили они, и снова конвульсии сотрясли их мокрые от пота тела.

И тут… Тьма начала сгущаться вокруг костра. Она медленно выползала из глубины леса, чтобы поглотить освещенную бликами огня опушку. Даже пылающий костер начал гаснуть, а языки пламени, пляшущие по раскаленным головням, притихли. Осталось едва заметное мерцание желто-красного огня, робко прижимающееся к земле.

Где-то в этой тьме послышалась мерная, тяжелая поступь. Так ступают копыта коня, который неторопливо бредет в поисках пропитания, выискивая сочную траву. Если это и был конь, то очень тяжелый и огромный. Что-то пробиралось сквозь дремучий, заросший кустарником лес, с оглушительным хрустом ломая толстые ветви, как хрупкие лучины.

Эржебет ясно различила дрожь земли, которая передалась и ей. Все в девчонке затрепетало, пришло в необъяснимое волнение. Как ни пыталась она разглядеть что-то во тьме, ничего увидеть не удавалось, кроме слабых языков костра и смутных очертаний обнаженных тел. Женщины тоже услышали эту поступь во мраке и пришли в еще большее неистовое возбуждение. Они повернулись на гулкий, нарастающий звук и с громкими протяжными стонами припали к земле в почтительном поклоне.

Эржебет не видела то, что приближалось, но догадалась: там, в непроглядной темноте, таится нечто огромное и сильное, обладающее невероятной волей. Оно заставляет преклонять колени и исполнять все, что ему угодно.

Смрад усилился. В нем было нечто противоестественное и отталкивающее – не только из-за невыносимой вони, но и по самой своей сути, зловещей и жуткой. Эржебет задрожала, задыхаясь, но по-прежнему была не в силах бежать прочь, хотя слабый голос разума призывал ее не смотреть и не слушать. Как зачарованная она вглядывалась в слабые очертания тел, окутанных мраком.

– Прими наши дары, о Властелин! – над опушкой взвились отчаянные мольбы. И тотчас одна из женщин кинулась в сторону и из-под дубовых корней извлекла шевелящийся сверток. Из него доносился слабый, приглушенный писк. Женщина, низко склоняясь перед тем, что притаилось во тьме, положила сверток на землю и медленно отступила.

Жалобный детский плач усилился, стал громче. Эржебет невольно встрепенулась: к чему приносить сюда невинного младенца, чей голосок тут же пропал в разросшемся, подобно буре, гомоне взбудораженных воплей? Но вскоре они умолкли, когда стих и плач. Он оборвался резко, в одно мгновение. С той стороны, откуда явилась густая мгла, что была темнее самой ночи, донеслось низкое раскатистое рычание – торжествующее, злорадное, голодное.

По опушке замелькали маленькие стремительные тени, и Эржебет поняла, что это черные кошки. Они возникали словно ниоткуда и почти сливались с темнотой. Маленькие проворные зверьки ринулись туда, откуда раздавалось хриплое дыхание, откуда несло запахом смерти и зла.

Эржебет так увлеченно наблюдала за происходящим, что не сразу заметила, что в ногу ткнулось что-то мягкое и пушистое. Девочка с удивлением разглядела крошечного котенка, молча взиравшего на нее. Какие же у него были глаза! Они призывно мерцали во тьме, словно раскаленные угли, но отливали странным зеленым огнем. Котенок уставился на нее, и девочке показалось, что она не в силах отвести взгляд от этих притягательных глаз. Эржебет взяла котенка на руки – тот не сопротивлялся.

Острая боль внезапно пронзила запястье, и Эржебет невольно вскрикнула, когда крошечные зубки пронзили кожу и плоть. Но тут же, словно извиняясь за содеянное, котенок принялся вылизывать шершавым языком крошечную ранку, отчего ее защипало. Внутри побежали холодные ручейки, и неприятное онемение охватывало все сильнее – даже сильнее, чем тогда, когда она положила волшебный цветок под язык.