Груманланы: В страну мрака. Крещение огнём - Личутин Владимир - Страница 2

Это о поморах писали: «Природа требует от них выносливости без меры, предписывает житейскую мудрость. Русский дает в себе целый заряд напряженности, своеобычную мощь бытия и существования, пламенное сердце, порыв к свободе и независимости».

М. Уоллес отмечал, что «русский крестьянин обладает такой силой выносливости, которая бы сделала честь любому мученику; его способность к продолжительному упорному сопротивлению не имеет ничего подобного среди других классов европейского населения…»

Сама природа ваяет человека, в ней много качеств художника, и если у скульптора почти всё зависит от его таланта и души, глубины замысла, любовного проникновения в существо героя (почтения, уважения, проницательности), то «резец» природы обычно безжалостен, грубо отсекает всё лишнее, а если творческий промысел неуспешен, то отправляет своего неудачливого героя на жальник и скоро забывает в земле сырой у себя за пазухой. Но чтобы создать в помощь жертвенного соработника, требуются годы и века. Мать сыра земля не жалеет усилий, чтобы вырастить сына по своей натуре. «Кто в море не бывал, тот Богу не маливался», «Море строит человека, оно не отпускает, но забирает к себе». Отчитают «упокойника» в зимовьюшке, если смерть от цинги обратала в суровую зиму, прикопают в снегу до весны, а после, чтобы не долбить ямку в граните, отвозят усопшего на карбасе в море и «срывают в воду».

Конечно, сам уклад северян, заповеди не дают промышленнику суетиться, размахивать руками в океане и убиваться по артельщику, стонать и уливаться слезьми, а велят кормщику делать то, что постановлено предками за минувшие века. Порядок на судне и в становье почти военный, все покрутчики во власти кормщика, иначе недалеко и до греха: артель живёт по неписаному уставу; станешь пушить хвост, вздорить, кобениться – товарищи живо обратают, пообрывают «перья». Суровая Арктика не дозволяет выхваляться и форсить на пустом месте… (Всякое, конечно бывало, попадались на промысле и отпетые головушки, кому всё трын-трава, а жизнь-полушка: но подобные разбойники и горлохваты случались в редкость и им не давали круто разгуляться.)

Об особенностях поморской натуры, вглядываясь в образ мезенца и пинежанина, поклончиво и почестно рассуждал путешественник А.Ф. Миддендорф, повязавший свою судьбу с Ледяным океаном: «Чтобы проложить себе путь в глубину Севера, при условиях его природы, пускаясь в путешествие для открытий, надобно иметь на всё готовую сноровку, неистощимую изобретательность на всякие извороты, не только быть в одном лице всем: и знатоком всякой сухопутной езды и всякого рода плавания, и зверобоем, и рыболовом, портным, сапожником, плотником, кузнецом, но и во всех этих ремеслах должно уметь тот час, по первому требованию минуты, взяться за выполнение дела самыми простыми орудиями полудикаря времен первобытных…» Само собой все эти качества с полной силой проявились и в полярных плаваниях русских мореходов.

Русские полярные мореплаватели во многом практически опередили западноевропейских моряков XVI–XVII веков и «достигли выдающихся результатов…».

Сколько жизней было отдано пылким мечтаниям мореходов, потоплено кораблей, сколько страданий перенесли, сколько неизживаемых мук испытали, превозмогая Ледяной океан, сколько мужественных судеб пало жертвою океанской волны, сколько мореходцев уплыли в голомень, не оставя родным и малой весточки, и никто достоверно не может представить, а что же двигало христовенького на страдания, что понуждало отправляться в неизвестность, могильный мрак, в ледяную пустынь с такой обреченностью, похожей на очарованность, на колдовской напуск царицы Арктики, и жить на море с такой неумолимой жертвенностью, – что, братцы мои, только руками разведешь, дивуясь, и жалостливо вздохнешь, переживая за смельчаков, от которых не осталось в миру даже крохотной памятки, благодарного отпечатка, за который бы можно уцепиться.

Сколько ни кричи в Ледяной океан, в эту студеную мрачную мозглеть, как ни взывай, увы… никто из голомени не подаст голоса, из морской пучины никто из ушедших не отзовётся… Океан не возвращает никого, кто доверился ему с потаённым страхом и любовью; на кон ставились не просто зажиток, хлеб насущный, гобина и промысел, но в отчаянье вознося к Господу последние просьбы о спасении души, главного бесценного достояния поморца, он никогда не отказывался от своего намерения, чтобы изменить жизненные пути даже в те мгновения, когда разыгрывалась человеческая трагедия и на кон в тяжких трудах на ледовой пашенке ставилась своя жизнь и судьба домашних, и это соперничество нам невозможно представить.

Действительно в Поморье на Зимнем берегу обитало редкое, героического покроя русское сословие, и ученые, занимаясь происхождением жителей Приполярья, вдруг споткнулись на геноме помора Зимнего Берега, который оказался, наверное, наследником русского скифа, о котором мы только слыхали, но не знали, даже не предполагали его натуры. Но я не собираюсь никого вводить в заблуждение, дескать, жители Зимнего Берега особенный «малый» народ: это безусловно русские люди одного замеса, но какая-то тайная неповторимая особенность затверждена, укоренена в его свойствах, поведенческих качествах и задатках, которые в сущности и отличают эту беспримесную ветвь северян от прочих русских поморов, живших на двенадцати берегах Белого моря. Арктида выносила, вынянчила своё неповторимое дитя, но заронила «подозрение», что в далеком прошлом все русские, что жили под Полярной звездою, были подобной выделки и того образа, каким вспоминают помора Зимней стороны арабские путешественники.

Об этом сословии уважливо писал великий шведский мореходец Норденшельд: «В 16 и 17 столетиях на берегах Белого моря жило много отважных мореплавателей, но среди русских не было своего историка Гаклюйта, и поэтому имена этих моряков и предания об их путешествиях давно уже забыты».

2

Бытует расхожее мнение, что якобы пришли русские на восток и заняли пустующую Сибирь. Как бы случайно забрели в продуктовую лавку и набили походный сидор за бесценок мясной обрезью. Дескать, встретили «дикари» незваных гостей с распростертыми объятьями, будто ждали пришельцев тысячи лет, и вот, наконец, слава богу Нуме, явились… Так заждались самодины белого человека: мол, гостеньки дорогие, берите в руки тоскующую сибирскую землицу и владейте ею.

Вроде бы сущая правда, ибо такое впечатление создавалось в народе при полной исторической немоте: вот лениво тешился мужик на русской печи в обнимку с чугунком гречишной каши, потом по нужде сполз с лежанки, вылез на заулок, побрел неведомо куда по Канинским болотным сырям, обогнул Колгуев и, нечаянно, сглупа, угодил на Ямал, в неведомую бескрайнюю сибирскую землю, наткнулся на самоедов, жадно порасхватал что плохо лежит и побрел на край света, и вовсе пропал, оставив по себе как туманное напоминание о былых кочевьях лишь странное название «русский». (Это мнение историка Льва Гумилева, сына поэтессы Анны Ахматовой.) Не стоит, наверное, объяснять, сколько тут коварно прикопано скверны и неправды, и под видом ароматной приправы подливают её нам в либеральное кушанье уже сотни лет, чтобы мы, неучи, бродили в потемни… И этот глум мы потчуем, под него «пляшем и поём», строим свою душу и празднуем беса, и всякую искру света из доброго сердца стараемся задуть и заплевать… (Оказывается, братцы мои, русские – крохотное племя – в давние поры сошли на нет. А откуда тогда взялось Русское море, какими чудесами содеялось? Нас уверяют, что у русских варваров до царя Петра не было своего флота, а с каких шишей появилась великая Русская равнина, охватившая половину Европы? И как смотрели британы на эту нечаянную радость? На эти вопросы великие филозопы-искусники, поклонники «золотой куклы», не отвечают.

Не пять месяцев поморы забирались на восток от Груманта до мыса Табин (пролива Аниан, отделяющего Азию от Америки), как уверяют нас слепые и глухие ученые господа, что кормятся из «государевой кухни», а не менее тысячи лет, может быть и куда больше (ведь по-хозяйски не освоились и поныне), и те путики многажды зарастали нежить-травою, чтобы однажды снова всплыть из небытия под сапогом нового землепроходца. Падали угрюмые елинники, изживая свой век в чащиннике, тонули в комариных воргах полузабытые волока, скрывая старинные тропы и засеки, вроде бы навсегда исчезало в суземах былое присутствие человека, навечно пропадали племена и народы на лукоморье Ледяного океана; в своё время и в свой срок прибирала мать сыра земля беспокойных неуживчивых детей. И белокурый голубоглазый народ лукоморцы («сыртя»), что занимал берега северных морей от Колы до Индигирки, чудь белоглазая и черноглазая, скифы, печёра, инды и ганги, те оседлые ремесленники и мореходцы, что ковали бронзу и серебро, ваяли мелкую пластику, звериный мир и своих кумиров, ходили по Ледяному океану за зверем на лодках из рыбьей кожи и китовых рёбер, плавали за морским зверем, сами ростом мелкие, как подростки: может быть, лукоморцы ещё застали мамонтов, пасли на заливных соленых наволоках стада этих послушных гигантов, ибо исполинские существа тогда во множестве обитали на северах, пока-то горы мяса погрузились в матерую землю, но бивни со временем выперли из сказочного забвения на белый свет и невольно обнаружились нам свидетельством их прошлого обитания у Ледяного океана. Когда самодины, чукчи и юкагиры, ханты и манси спустились с Алтая к Великому Ледяному океану, – на Ямале и Таймыре уже многие века обитали лукоморцы, скифы и чудь, и когда русские в начале Христовых времен направились в страну гангов – это был не пустой дикий край, а земля, уставленная городами и селитьбами, заселенная близкою роднею, пришедшей под Полярную звезду на тысячи лет ранее наших предков…