Груманланы: В страну мрака. Крещение огнём - Личутин Владимир - Страница 12

Анкудинов, которого Дежнев так и не взял в экспедицию через пролив Аниан, всё-таки увязался следом, и его морской коч пошел позади семи судов земляка из Мезенской волости, но был разбит в большом шторме, а команду Анкудинова выбросило на костогор. Дежнев отказался принимать к себе терпящих бедствие, их подобрал холмогорский приказчик Федот Алексеевич Попов… Проливом Аниан мимо легендарного мыса Табин казаки прошли, но попали под очередной заряд ветра-заморозника, паруса схлопнулись от «противняка», кочи потеряли управление, стало крутить в железных воротах пролива, мореходцы, теряя суда и казаков, едва протиснулись в Тихий океан. Кочи раскидало, и не поймешь толком, где Америка с зубатыми эскимосами, а где Азия с чухчами. Коч Анкудинова и Попова разбойный ветер выкинул на Камчатке, где и погибли от цинги выдающиеся груманлане через два года.

Московский купец Усов, собиравший экспедицию Попова из Нижнеколымского острожка дальше на восток в поисках соболя и моржового зуба, не имея от него вестей, подал на приказчика в суд, чтобы тот вернул кабальные потраты в тысячу рублей. Промышленника из Холмогор Федота Алексеева сына Попова, вместе с Семеном Дежневым открывшим пролив Аниан, искали московские власти на Востоке Сибири как беглого преступника. В это время холмогорец Попов умирал с пинежанином Анкудиновым от цинги на северном берегу Камчатки, куда выкинуло их кочу ураганом «борой». Донесения целовальника Дежнева, написанные рукою походного писаря, плесневели в архивах Якутска сто лет, пока-то на них случайно наткнулся питерский немец академик Миллер, лютый враг Ломоносова, доложил о подвиге Дежнева императрице Елизавете Петровне и опубликовал в академических ведомостях как часть научной работы о Сибири. Так для России открылась правда о великих деяниях крестьянина Мезенской волости Семена Ивановича Дежнева с речки Пинежки.

В конце семнадцатого века воеводой в Мезенской волости (в Кевроле и Окладниковой слободе) служил Афанасий Пашков, решительный мужественный русский боярин, воевавший бурят, монголов и китайцев, от верховьев Енисея грозно приближаясь к Амуру, перенося неимоверные житейские напасти. Войско редело от голода, стужи и нужи и негде было добыть горсть мучицы, чтобы состряпать на костре житенный колобок. А многие стрельцы и казаки, как было принято у кочевников во всём мире, брели, куда глаза глядят, и следом, увязавшись за благоверными, с муками и плачем попадали их супружницы с малыми детьми, чтобы на жирных пустынных землях Сибири вспахать пашенку и зажить в своей избе во спокое.

…В обозе воеводы Пашкова ехала в возке с кожаным фартуком и его супруга с маленьким сыном, мужественная религиозная полячка, искренне принявшая православие; следом месили снег розвальни с семьёй Аввакума. Сам протопоп брел из последних сил, как в забытьи, уцепясь рукою за обледенелый наклесток саней, проклиная в заиндевелые усы этого «диавола» Пашкова, которого никакая усталь не берёт. Уже много похоронили стрельцов, отряд таял, могилами отмечая путь московской команды, но суровый Пашков никакою жалостью не отогревал сердце, не брал в расчёт милость, гнал военный отряд бездорожицей вперёд через сузёмки и гранитные гольцы, обледенелые переграды, чтобы исполнить царёв наказ, не бередил напрасной жалостью сердце, видя, как его воям тяжело, их последние силы угасают, а этот уросливый вредный попишко точит и кусает за лядвии, идет впоперечку и нет с ним никакого согласия. Пашков понимал: Москва далеко, помощи не дозваться, но дай войску слабины, останови в полпути, чтобы затеять острожек и остаться в пустом месте до весны, и его отряд, окруженный бурятами, монголами и китайцами, скоро обезволится, обессилеет перед неуступчивой стаей черных вранов, источится в землю, как вешний снег, и пропадет от бесхлебья и жалости по себе родному. Пашков, не прискакивая на лошадку, которую следом вел стремянный, показывал пищальникам пример; боярин не устраивал богатых столов в своём шатре, а жил той же скудной поститвой, как и его солдаты, десятники, пятидесятники, сотники и боярские дети… И ухоронясь, не поваживал сытной едою себя и свою семью. А супруга Пашкова делилась с женою Аввакума последним окрайком хлебины.

Но Аввакум-то, увы, не знал про урок, заданный Пашкову царём, и принимал поведение служивого за боярскую дурь, за Никонов беспощадный наказ струнить и не давать потачки своевольному попу: он пытался умягчить Афанасия евангельскими наставлениями и пророческими окриками, и тем только больший вызывал на себя гнев; Аввакум упорно спасал душу Пашкова, донимал воеводу в неимоверно тяжком сибирском походе: дескать, смирись, окаянный, пока не пришел за тобою дьяволей слуга. Вот там, безмозглый пёс, – кричал протопоп и вздымал корявый перст в небеса, – сыщется и на тебя грозная управа..! Кричал, вызывая у воеводы Пашкова, отвечающего за жизнь воинского отряда, невольный гнев и такую сердечную жесточь, что боярин приказывал сутыристого, вздорного попишку немедленно тащить в студеную темничку и ковать в железа…

«Гордоус» Аввакум не понимал и не мог знать, что его судьба неразлучно повязана с Пашковым до последних земных дней, но и Афанасий Пашков тоже не мог проникнуть взглядом в темень грядущих лет, что по божьему уроку окажется воеводой в Мезенской волости, построит церковь в деревушке Верколе в память отроку Артемию, нетленные мощи которого будут признаны святыми и спасут от неминучей смерти тяжело больного сына Афанасия Пашкова. В то время, когда бунташный Аввакум воевал с царём Алексеем Михайловичем, рассылал подметные письма по Руси, Пашков, словно повязанный с протопопом неразрывной вервью, строил храм над могилою отрока Артемия, пораженного молоньей на берегу реки Пинежки, напротив деревеньки Веркола.

Удивительно, но даже огромные пространства Востока не смогли раскидать людей, таких вроде бы крохотных в безмерных сибирских землях, которые ещё лишь предстояло разглядеть в подробностях и назвать Русью.

В то время когда боярин Афанасий Пашков торил с войском дорогу по верховьям великих рек (Лены и Амура), пинежанин Мезенской волости Михаил Стадухин, что верстался в казаки в Тобольске ранее Дежнева, уже считался неуступчивым, жестоким ясачником отчаянной храбрости, вступал в бесконечные стычки не только с туземцами, но и со своими мезенскими земляками, искал путей по Ледяному океану, собирал лукоморье под державную руку, – это было царство Кончи, потомка Чингисхана. Народ, которым правил Кончи, жил на просторных равнинах в долинах алтайских (скифских) гор. Как писал путешественник Марко Поло, во владениях чингизида было много коней, быков, верблюдов и овец. Эти люди не знали хлеба, ели только мясо, во владениях Кончи водились белые медведи, черные лисицы, соболи, горностаи и дикие ослы. «Но в царстве Кончи была земля, – пишет Сергей Марков, – где нельзя было коню пройти по льду и гиблым трясинам, в тех местах на тысячу верст устроили тринадцать стоянок и на каждой держали по сорок рослых сильных собак величиной с теленка. Запрягали шестерку таких псов в сани, и собаки мчали до следующего яма, где ждет следующая свора для царского гонца. Эту гиблую страну одолевали за две недели. На север от царства Кончи лежит страна Тьмы. “Тут живут рослые белокожие люди, добытчики драгоценных мехов, – писали арабские путешественники. – Россия примыкает одной стороной к стране Тьмы”». Это и был неприступный Таймыр, самое северное зловещее место на всей земле, возле которого и потерпел крушение в семнадцатом веке, зажатый торосами, неведомый коч…

У всех мезенских парней морская жизнь началась с морских путей с 12–14 лет. Дежнев родился ближе к океану, чем Стадухин и Анкудинов, наверное потому раньше запоходил по морям, но поверстался на казацкую службу позднее. Когда Стадухин уже плавал на Яну и Алазейку, Дежнев был ещё отроком и на малом коче ходил с отцом на зверобойку, потом отправились с отцом на Соловки с ежегодными дарами от поморов. Наверное, семья Дежневых была молитвенная, и та кротость и спокойствие, которые приносят русское правоверие, были укоренены в душе Дежнева, и позднее эти качества не раз отмечались в послужных отписках в воеводскую канцелярию – надежность, честность, миролюбие, покладистость, умение самые спорные дела решать без крови. В семнадцать лет Семейко Дежнев поступил матросом на судно богатого купца Воскобойникова и стал плавать с грузами в Мангазею, обстрогавшую его натуру. Ведь море байбаков и растяпистых людей, кто жует собственные сопли, не любит, и там, в спрятанном от людей новом острожке в Обской губе, Дежнев, наверное, задружился с Михайлой Стадухиным, который был лет на пять постарше и плавал по Лене; а может, по его совету и поверстался в казаки под государеву руку. Парни-то всё лихие, «оторви да брось», в заветерье не прячутся, считая на уме выгоду. Но когда Стадухин уже был пятидесятником, Дежнев служил простым казаком в команде Петра Бекетова. Собственно, с этого 38 года и до самой смерти продолжалась неуступчивая дружба двух пинежан-мезенцев, больше напоминающая раздорицу, где никоторый не хотел уступить. Дежнев получил назначение в Якутск и следующим годом впервые отправлен на Вилюй для сбора ясака, где примирил два якутских рода и склонил к уплате ясака на речках Татта и Амча воинственного князя племени кангалесов Сахея… Это лишь в официальной истории пишется, как с любовью и превеликой охотою сибирские племена склонились под кремлевского властелина. На самом-то деле покорение земель, населенных сотнями племен, мечтающих о воле и свободе, конечно же с превеликой неохотою прощались с ускользающей природной жизнью, где прежде правила десница бога Нумы…