Сон синей совы - Борх Хьюго - Страница 3

По спине пробежал холод, – и не от ночной прохлады, это было из другой оперы.

Страх – ледяной, липкий, он скатился от затылка к пояснице, заставляя мышцы напрячься. Внутри меня что-то оборвалось. Словно тонкая струна, натянутая между миром живых и миром мертвых, лопнула, издав неслышный звон. Я перестал дышать, пусть на секунду, – боялся, что меня услышит эта опасная стихия, которую чувствуешь кожей.

Может никто не выходил из лесного мрака, может у меня буйная фантазия?

Тру глаза – нет, не показалось. Грабли он прислонил к поваленному дереву, на котором мы сидели, и бросив: «Касьян» (видимо его имя), расположился на земле, ближе к костру, но так, что лицо его оставалось в тени затухающего костра. Рубашка на нем, как с фоток пятидесятых, – с воротничком не «стоечка», а уложенным и достающим почти до плеч. Рубашка застегнута на все пуговицы (ну, не от комаров же). Завершал картину пиджак, большой, не по размеру, и широкие брюки, старомодные, помятые. По лесу в таком виде – не пьян, не заблудился…

Если честно, кого мы еще могли встретить, когда до трассы с дюжину километров, жилье еще дальше, «заброшки» не в счет. Глянул на часы – они остановились на 00:20. Пока я производил осмотр гостя, с ним пытались заговорить. Бесполезно, он молчал, как партизан. Сидел себе перед догорающим костром, и точка. Не грелся, нет. Просто сидел. Я взял и плеснул воды на огонь, поднялся дым, все заругались, стали тереть глаза от едкого дыма. А ему хоть бы что, и на нас, конечно, никакого внимания, будто нас и нету. Вылитый «зомбарь».

Откровенно говоря, становилось жутко, но мы ждали «окончания фильма». А он посидел-посидел, да и поседел. Гляжу: волосы-то у него белые, как снег. А сначала было не так. «Подожди, как поседел?» – спрашиваю сам себя. «Так, волосы на его голове были черные, что грива коня, да еще зачесаны назад, а уходил – белые». В одночасье стал седым, белым-белым, как лунь. На лесника не похож, на туриста тоже никак, будто вывалился из другого времени. Мы его про дом, в котором он живет, успели спросить. Он пробубнил: «Дор» (название того самого хутора). Пришлось переспрашивать. Ответ последовал невнятный. Первое слово донеслось без первой согласной «[…]ёртвый», потом четкое – «у угла не стоuть», и в конце – «возьмёть». Сложить все вместе не получилось.

– Куда Вы? – крикнул вслед ему Женька. – Отсюда до хутора далеко. И снова услышали его глухой, как из подземелья, голос – Вы парушыли покой мёртвых. Зашли в круг проклятия. Сову ждите. Мы опешили, он вроде рта не раскрывал, – смотрим, поплелся в лес, в темноту, со своими граблями, как ни в чем не бывало. И походкой неуверенной, будто виноват в чем-то был. Ни здравствуйте, ни до свидания. Может, привык к кострам – погреется и уходит в темноту.

Сидим как полоумные. Нарушили чего? Непонятно. Пришлось вспомнить, что места для кострища мы в радиусе километра не нашли, да еще запутались на тропинах, и освоили свое место возле сваленного ураганом дерева, – палатки установили затемно. – Валим отсюда! – решительно сказал Дрон.

Но никто не шелохнулся. Все уставились на Женьку. Он, замерев, как статуя, стоял, повернувшись к лесу, хотя там ничего не было видно, и не откликался… только заметил, что деревенские говорили, чтобы мы на старом погосте не ночевали.

Леший

Мы сидели дальше и пялились в огонь, будто нас застукали за чем-то непотребным. Сидели, и каждый думал о своем. Костер уже не грел – только жрал воздух и пускал дым в глаза. Я вскочил, как ошпаренный. В голове пульсировала моя мысль, липкая и навязчивая: «Может, его не было? Может, это игра моего ума?» Но взгляд упал на примятую траву перед костром. Трава была придавлена сверху вниз, слой листьев и хвои спрессован в ровный круг – словно на это место положили тяжелый камень, а потом убрали. И запах. Он витал в воздухе, смешиваясь с дымом, – сладковатый, приторный, как от старых цветов, оставленных на могиле.

Огляделся. Конечно! Вон след, уходящий в темноту. Я присел с фонарем, и стал близко изучать его. След босых ног был тот же, как у палатки, с шестью пальцами на каждой ноге. Ребята не шелохнулись. И я решил догнать гостя. Ноги подняли меня раньше, чем голова успела сказать «нет». Нырнул в лес, как пробка от шампанского. Ноги несли меня, как спичку.

Вскоре показалась тень. Чья? Не человек вроде, не животное. Просто черная прореха в воздухе. Она удалялась, двигалась плавно, слишком плавно. Не переставляла ноги – скользила. А я ломился за ней, ломал кусты, хлестал себя по лицу хвойными ветками, сдирал с лица паутину. – Касьян! – заорал я, и при повторе его имени голос мой сорвался в петушиный фальцет. – Леший, мать твою! Зачем приходишь? Уже вторую ночь? Тишина. Только хруст сучьев под моими ногами. За тенью выбегал на просветы, и тут же попадал в темень и упирался в непроходимые заросли. Спотыкался, падал, поднимался. Кровь из разбитой губы текла на подбородок. Легкие горели. А тень – она не ускорялась. Она просто была всегда на одном расстоянии… Как привязанная. Как насмешка. – Я не отстану! – угрожал я. Быстро выдохся, но шел. – Зачем? – хрипел я в пустоту. – Что тебе надо? И тогда он дал о себе знать. Слева от меня дернулся куст. Сухой, ломкий. Дернулся так, будто его вырвали из земли вместе с корнями. А из-под него – шорох. Зверек. Маленький, серый, глазастый. Он не убежал – он просочился в чащу, как дым. И сразу стало тихо. Слишком тихо. Даже сверчки заткнулись. Я остановился. Понял, что его не видно. Только одна тень размножилась, – теперь их три или четыре. Пересчитал: точно три. Будто тени моих друзей. И тут меня накрыло. Страх пришел не постепенно – он упал на плечи, как мешок с холодной сырой землей. Мое тело вдруг перестало слушаться. Ноги стали ватными, в горле пересохло. Я попытался сделать шаг к теням, но колени подогнулись, и я рухнул на мокрую листву. Во рту появился привкус ржавого железа – так бывает, когда дикий страх выжигает изнутри. Мне показалось, что из темноты на меня смотрят не глаза, а черные дыры, в которых нет ни зрачков, ни жизни. Я развернулся и рванул обратно. Не помню, как бежал. Не помню, как падал. Не помню, как ветки хлестали по лицу, как набивал карманы трухой и прелыми листьями, блеял бараном, катался медведем на спине.

Очнулся у костра

Лежу, дрожу, внутренности просятся наружу. Друзья окружили – смотрят на меня круглыми глазами. Сева крестится. Дрон занимается костром. Женька в ступоре. – Что с лицом? Ты где был? – спрашивают. – Тебя не было два часа. – Какие два часа? Максимум, десять минут, – говорю, а сам щупаю лицо. Кожа горит. Под ногтями – земля. На куртке – ветки, мох, какая-то дрянь, похожая на гнилую листву. Дрон протягивает флягу. Я пью. Водка горчит. Или это кровь с губ натекла. – Ты кого-то звал, – говорит Дрон.

– Это обычные воры-бродяги, – говорит Сева, – они от тебя удрали, я видел тени. Я смотрю в темноту.

– Никого я не звал, – говорю. – Вам показалось.

Вру. И они знают, что вру. Но никто больше не спрашивает. Потому что в лесу не задают лишних вопросов. Особенно, когда ответ может прийти сам. И не один. Лицо горит огнем. Царапины пульсируют. А за спиной Севы, в двух шагах от костра, снова шевелится куст.

Я не оборачиваюсь.

Я больше никогда не оборачиваюсь.

А тогда мы вспомнили, что сидел гость странно, будто закрываясь от всех, глаза не запомнились. Он, вроде бы спал, и глаза его были закрыты. Правда, Дрон сказал, что глаза у него без зрачков. Но мой приятель, как опытный походник, любит лесные байки. Потом до нас дошло, – гость имел в виду наш заход прошлой ночью на хутор. А так – больше ничего примечательного.

Меня отпоили чаем, и я рассказал ребятам одну историю.

Да, появление Лешака вызвало в моей памяти одну историю, ее рассказала моя прабабка. Муж ее, Василий, служил в царской конной полиции Казани. Был при звании младшего унтер-офицера. Жену Ольгу взял из бедной деревни. Грянула революция. Семья без куска хлеба. Впереди деда ждали арест, допросы и ссылка. Вместо Бабочкина дед стал Яковлевым, сгреб семью в охапку, посадил на бричку, запряженную двумя лошаденками, и в леса. Четверо маленьких детишек и жена на сносях, – таков был дедов отряд для далекого пути в Сибирь. И не подался в бега, но обратно он уже никогда не вернется…Путь на долгие месяцы до зимы. Дорогой все чаще приходилось ночевать в лесах, добывать харчи, греться у костра.