Пища богов - Уэллс Герберт - Страница 4

– Ну, ражумеется, шер, ешли вы шерьежно…

В конце концов, однако, Бенсингтон дождался успеха, о чем его известило длинное письмо от Скиннера.

«Новый выводок вылупился, – писал последний, – и не похож на прежние. Цыплята здоровенные – гораздо больше, чем те, которых кормили из старой жестянки. Надо признаться, что и те были недурны, пока кошка их не съела, ну, а эти уж и не знаю! Никогда таких не видывал. Растут как лопухи. Клюются так здорово, даже через сапог, что я вам и описать не могу. Настоящие гиганты, и едят прорву. Скоро все зерно у нас выйдет. Не видывал, чтобы цыплята так ели. Больше, чем куры. Ежели так и впредь пойдет, то их можно будет на выставку послать, хотя они и простые. Вчера ночью подумал, что кошка опять подбирается к курятнику. Открыл окно – так и есть. Выхожу я – ее нет, только цыплята проснулись, потому что холодно. Насыпал корму и запер курятник покрепче. Подмешивать ли порошок по-прежнему? Скоро он весь выйдет. Мне бы не хотелось самому подмешивать из-за случая с пудингом. С лучшими пожеланиями от нас обоих и в надежде заслужить ваше благоволение,

остаюсь почтительнейше

Альфред Ньютон Скиннер».

Случай, на который намекало письмо, состоял в том, что Скиннеры нечаянно подмешали к молочному пудингу Гераклеофорбию № 2, в чем потом сильно каялись.

Читая между строк, Бенсингтон увидел в необычайном росте цыплят залог успеха. На следующее утро он отправился в Уршот с тремя закупоренными жестянками „Пищи богов“, которой хватило бы на всех цыплят Кента.

А когда солнце показалось над песчаным бугром, граничившим с полянкой, и он увидел своих цыплят, хотя еще покрытых желтым пушком младенчества, но рослых и прожорливых не хуже взрослого и уже женатого петуха, то должен был убедиться, что наступил, наконец, счастливый день в его жизни.

Войдя, по приглашению Скиннера, в курятник, Бенсингтон, однако, скоро вынужден был из него выйти – до такой степени больно клевались цыплята сквозь разрезы его ботинок. Пришлось стоять за решеткой и любоваться своими питомцами издали.

– Что ж из них выйдет, когда они шовшем выраштут, я шебе и предштавить не могу, – заметил мистер Скиннер.

– С лошадь величиною будут, – сказал мистер Бенсингтон.

– Именно ш лошадь!

– Одним крылышком можно будет сытно пообедать, – продолжал мистер Бенсингтон. – Целиком и жарить нельзя будет, придется по частям, как говядину.

– Однако не будут же они продолжать рашти по-прежнему? – сказал мистер Скиннер.

– Не будут, вы думаете? – спросил Бенсингтон, лукаво улыбаясь.

– Ражумеетша, не будут, – отвечал Скиннер. – Я ведь жнаю эту породу. Шначала раштут быстро, а потом… Нет! Куда им!

Последовала пауза.

– Вшо жавишит от ухода, – скромно заметил Скиннер. Бенсингтон быстро взглянул на него из-под очков.

– Мы выхаживали таких и прежде, – продолжал Скиннер, избегая взгляда своего собеседника, – я и мишиш Шкиннер.

Осмотрев бегло всю ферму, Бенсингтон опять вернулся к курятнику: очень уж его радовали такие результаты! Путь науки медленен и усеян терниями; в большей части случаев результатов приходится ждать годами, да и то часто неудачных. А тут всего несколько месяцев – и полная победа! Это даже слишком хорошо!

– Ведь им, кажется, всего только десять дней, – сказал Бенсингтон, любуясь цыплятами, – а они в шесть или семь раз больше обыкновенных.

– Ишь, лубуетша, – заметил вполголоса мистер Скиннер своей жене, – думает, что это от его дурацкого порошка!

Мистер Бенсингтон чувствовал себя необыкновенно счастливым и потому не придирался ни к каким упущениям в хозяйстве фермы, которые в этот яркий солнечный день особенно бросались в глаза. Например, решетка вокруг курятника была поломана.

– Лишица, должно быть, или шобака, – ответил мистер Скиннер на вежливое замечание об этом собственника фермы.

Инкубаторы были не вычищены.

– Когда ж мы будем чиштить? Времени нет, – отвечал Скиннер.

На чердаке, где пища богов хранилась и смешивалась с отрубями, был полный беспорядок, грязь, в углах громадные дыры, прогрызенные крысами. Скиннеры оказались коллекционерами всякого хлама – битых горшков, жестянок из-под консервов и прочего. Весь этот хлам был свален на чердаке. Тут же, у одной из стен, лежала куча полугнилых яблок, а с потолка свешивались штук пять-шесть кроличьих шкурок, на которых Скиннер желал проявить свои таланты скорняка. („Немного на швете такого, чего бы я не жнал, – скромно говорил он“).

Бенсингтону все это, конечно, не понравилось, но особенного шума в такой счастливый день поднимать ему не хотелось. Даже когда он заметил, что в раскупоренную жестянку с Гераклеофорбией № 5 забрались осы, то и тогда решился только мягко заметить, что следовало бы держать порошок закрытым, а то он распыляется и портится от сырости.

Затем он поспешил перейти к тому, что задумал при первом взгляде на своих цыплят.

– Я полагаю, Скиннер, – сказал он, – что нам придется зарезать одного цыпленка, и я возьму его с собой в Лондон как образчик, – потом он снял очки, протер их и продолжал: – Мне бы хотелось, видите ли, сохранить что-нибудь на память об этом первом выводке и о… ну, в общем, надо будет зарезать одного цыпленка. А кстати, вы не кормите их мясом?

– Как можно, шер! Уверяю ваш, что мы шлишком хорошо жнаем уход жа живностью вшакого шорта, чтобы не уметь ш нею обрашшатыпа.

– А не выбрасываете ли вы где-нибудь поблизости остатки от вашего обеда?.. Мне показалось, что я видел кости кролика вон в том углу…

Они пошли и обнаружили, что это был начисто обглоданный скелет кошки.

3

– Это не цыпленок, – сказала кузина Джен, пожалуй, даже с несколько большей горячностью, чем следовало. – Я думаю, что могу узнать цыпленка по внешнему виду. Во-первых, эта птица слишком велика для цыпленка, а во-вторых, вы и сами, я полагаю, видите, что это не цыпленок. Это молодая дрофа.

– Что касается меня, – сказал Редвуд, уступая взгляду Бенсингтона, пригласившему его вступить в разговор, – что касается меня, то я должен признаться, что принимая во внимание обстоятельства…

– Ну, конечно, – перебила кузина Джен, – если вы будете поступать таким образом, вместо того, чтобы прямо взглянуть на дело…

– Но, право же, мисс Бенсингтон…

– Продолжайте, продолжайте! – воскликнула кузина Джен. – Все вы, мужчины, как я вижу, одинаковы…

– Принимая во внимание все обстоятельства, как я уже сказал, это молодая птица… несомненно, она ненормально гипертрофирована, но все же… особенно, если вспомнить, что она выведена из нормального куриного яйца… я, во всяком случае, должен допустить, мисс Бенсингтон… обязан допустить, что это все-таки в некотором роде цыпленок.

– Так и вы думаете, что это цыпленок? – удивилась кузина Джен.

– Да… я так думаю, – сказал Редвуд.

– Какая бессмыслица! – воскликнула кузина Джен и, безнадежно взглянув на голову Редвуда, прибавила: – Да мне и некогда с вами разговаривать, – а затем внезапно повернулась и вышла из комнаты.

– Очень приятно видеть, что он был здоров, несмотря на свою величину, – сказал Редвуд, когда шаги кузины Джен замолкли вдали.

Затем, без всякого предложения со стороны Бенсингтона, он уселся поудобнее перед камином и признался в таком деянии, которое даже для неученого человека было бы непозволительным или, во всяком случае, неосторожным.

– Вы, может быть, подумаете, что с моей стороны было безрассудно, Бенсингтон, – сказал он, – но дело в том, что» я рискнул положить немножко… правда, очень немножко… нашего порошка в соску моего бэби… с неделю назад…

– Как же вы решились!? – удивился Бенсингтон.

– Знаю, сам знаю, – прервал его Редвуд и, взглянув на цыпленка, прибавил: – Ну, теперь беспокоиться нечего.

А затем полез в карман за папиросами, но, помолчав немного, решился рассказать подробности.

– Бедняжка, видите ли, не прибавлял в весе… ну, я, конечно, очень беспокоился… а тут этот Уинклс… бывший мой ученик, вы ведь его знаете. Пронырливый малый. Миссис Редвуд верит в него, как в Бога… а мне, разумеется, не верит… меня ив детскую-то не пускают… Надо же было что-нибудь делать… Я пробрался, когда нянька завтракала, да и всыпал немножко…