Кодекс Магических Зверей. Гепталогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 71

Он отрезал приличный кусок мяса и с силой бросил его мне. Лишь каким-то чудом мне удалось поймать добычу, не уронив прямо в траву.

— Жри, — коротко приказал он.

Кивнув в знак благодарности, я достал нож, разрезал мясо пополам и половину протянул Кроху.

Зверь мгновенно открыл глаза, жадно вцепился зубами в мясо и начал есть, довольно жмурясь и урча. Вторую половину сунул в рот сам. Мясо было жёстким, почти резиновым, с привкусом дыма, крови и земли.

— Смотри-ка, поделился, — удивился Леннокс, наблюдавший за мной с искренним интересом. — А я думал, сам сожрёт.

— Да он своих блохастых больше себя любит, — хмыкнул Варрен, но в его голосе уже не было прежней язвительности.

Я не обращал на них внимания. Доев, вытер пальцы о траву, убрал руку и погладил Люмина, который уже наелся травы и пришёл прижаться к моему боку, ища тепла и защиты. Затем перевёл взгляд на Кроха, который, насытившись, лежал на куртке, прикрыв глаза. Его дыхание стало глубже, ровнее, без прежней болезненной хрипоты, но я слишком хорошо знал цену этому видимому спокойствию. Перелом — это не только боль в момент повреждения, но и долгие дни, а то и недели мучений, пока кость срасталась, а организм боролся с воспалением. Однако не забывал, что передо мной не обычный, а магический зверь, и я так до конца и не понимал, на сколько быстро они восстанавливаются.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, подвинулся ближе и положил руку ему на загривок. Крох открыл глаза, в них мелькнула привычная настороженность, но тут же погасла, сменившись усталостью и… принятием.

— Давай посмотрим, что там у тебя, — прошептал, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

Люмин, уже задремавший у моего бока, приподнял голову, с интересом наблюдая за моими действиями, но не вмешивался.

Осторожно начал распутывать узлы на внешнем слое повязки, не трогая сами дощечки. Крох напрягся, из горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание, но он не дёрнулся, не попытался вырваться или укусить — просто лежал, глядя на меня.

— Тихо, тихо, — бормотал, не прекращая работы. — Я аккуратно.

Когда снял внешний слой ткани, передо мной открылась лапа. Шина из дощечек держалась крепко, не сползла, не сместилась — это радовало, но главное было под ней.

Осторожно, кончиками пальцев, ощупал ткани выше и ниже зоны перелома. Отёк всё ещё присутствовал, но уже не такой напряжённый. Кожа перестала быть натянутой и блестящей. Крох вздрагивал при каждом прикосновении, глухое рычание то затихало, то возникало вновь, но он терпел. Затем осторожно сжал подушечки пальцев, наблюдая за кожей. Цвет побледнел и быстро вернулся обратно, кровоток сохранён. Для верности коснулся здоровой лапы — разница в тепле была едва заметной.

Самое сложное — оценить положение кости, не снимая шины полностью. Я действовал вслепую, ориентируясь только на тактильные ощущения и знание анатомии. Провёл пальцами вдоль дощечек, проверяя, не появилось ли смещения под шиной. Вроде бы… вроде бы лежало ровно. Я осторожно надавил на разные точки, проверяя, нет ли избыточной подвижности, скорее намёком, чем нажимом — её не было. Шина держала жёстко, фиксация работала.

— Ты молодец, боец, — сказал я. — Всё идёт как надо. Отёк спадает, это хорошо. Теперь главное — время и покой.

Крох моргнул, и мне показалось, или в его глазах действительно мелькнуло что-то вроде облегчения?

Я снова взялся за повязку. Нужно обработать кожу вокруг шины, чтобы под повязкой не началось раздражение или нагноение. Достал из ранца «Экстракт Железнолиста», смочил чистую тряпицу и начал аккуратно протирать открытые участки лапы выше и ниже шины. Крох дёрнулся, когда резкий запах ударил в нос, но смолчал, лишь сильнее прижал уши.

— Умница, — похвалил его. — Потерпи ещё немного.

Закончив с обработкой, начал заново фиксировать шину. Виток за витком, плотно, но не туго, чтобы не нарушить кровообращение. Каждое прикосновение, каждое натяжение ткани контролировал, следя за реакцией зверя. Крох терпел, лишь изредка вздрагивая, когда я проходил над особо болезненным местом.

Когда последний узел был завязан, ещё раз провёл рукой по его голове, разглаживая скомканную шерсть между маленькими ушками.

— Отдыхай, — прошептал я.

Крох закрыл глаза и тихо вздохнул, утыкаясь влажным носом мне в ладонь. Люмин, окончательно успокоившись, подошёл и лизнул Кроха в ухо, на что тот лишь дёрнул им, но не огрызнулся. Зайцелоп довольно хмыкнул и улёгся с другой стороны, прижавшись тёплым боком к моему бедру.

Я сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на них — на двух зверей, которые ещё недавно были мне чужими. Люмин — доверчивый, ласковый, готовый идти за мной куда угодно, Крох — сломленный, озлобленный, но сделавший невероятно трудный шаг навстречу.

Усталость навалилась внезапно, придавив веки. Тело требовало отдыха с утроенной силой. Костёр потрескивал, отряд тихо переговаривался, и, несмотря на опасность и дикий, чужой лес вокруг, я провалился в сон.

Меня вырвал из забытья далёкий, протяжный вой — не тот, что издают обычные волки. В этом вое было что-то древнее, голодное и бесконечно чужое. Он проникал в самое нутро, заставляя кровь стынуть в жилах.

Я распахнул глаза. Было темно. Костёр, горевший вечером, тщательно засыпан землёй, и лишь слабый, едва тлеющий уголёк в самом центре ямы напоминал о недавнем тепле. Отряд спал: я различал лишь тёмные, бесформенные силуэты, закутанные в плащи, и слышал чей-то тяжёлый, раскатистый храп, доносившийся со стороны Варрена.

Сердце бешено заколотилось. Страх тела перед зверьми, дремавший где-то внутри, проснулся и вцепился мёртвой хваткой, ледяными пальцами сжимая внутренности. Я сел, прислушиваясь, но вокруг царила тишина — лишь далёкий, едва уловимый шум леса: шорох листьев и треск веток где-то вдалеке. Вой не повторился, но от этого стало только страшнее.

Заснуть больше не мог. Казалось, сама темнота давила на глаза, вызывая галлюцинации. Каждая тень казалась хищником, каждый шорох — приближающейся смертью. Осторожно, стараясь не разбудить зверей, поднялся на ватные ноги и огляделся, пытаясь привыкнуть к темноте.

Мой взгляд упал на одинокую фигуру, сидящую на краю поляны и почти сливающуюся с окружающим мраком. Я узнал силуэт Леннокса — самого молодого в отряде. Он не спал, сжимая в руках короткий меч, внимательно, не мигая, вглядывался в густую, непроглядную черноту леса.

Я, спотыкаясь о корни и кочки, тихо, стараясь не издавать лишнего шума, подошёл к нему.

— Дежуришь? — прошептал ему.

Леннокс повернул голову и едва заметно кивнул, не произнеся ни звука. Я указал в сторону темноты, откуда доносились звуки:

— Можно с тобой посидеть? А то одному… жутковато. В такой темноте сам себя боишься.

— Садись, — буркнул он так же тихо, почти беззвучно. — Только тихо. И не вздумай громко разговаривать, если не хочешь сдохнуть от привлечённого зверя. Понял?

Молча кивнул и осторожно присел рядом с ним, вглядываясь в черноту. Где-то далеко снова раздался рёв — на этот раз ближе и злее, отчего я невольно вздрогнул. По спине пробежал холодок, а волосы на затылке встали дыбом.

Мы просидели в молчании минут десять. Тишина давила на уши. Любопытство, которое часто оказывается сильнее страха, в конце концов пересилило.

— Слушай, — прошептал я, едва шевеля губами, — А почему вы костёр потушили? Он же должен отпугивать хищников.

Леннокс хмыкнул, но в его усмешке не было и намёка на веселье.

— Да уж… и кто тебя такого красивого пригласил в наш отряд… — ответил он шёпотом, не отрывая взгляда от леса. — В Лесу огонь — это маяк, целитель. Тут полно тварей, которые чуют тепло, и для них костёр — всё равно что яркая вывеска: «Добро пожаловать на ужин». Так что по ночам его жгут только самоубийцы или полные идиоты. Мы не относим себя ни к тем, ни к другим.

— А как же вы ориентируетесь? Как понимаете, что опасность рядом? — не унимался я, чувствуя, что это знание однажды может спасти мне жизнь.